Чтение онлайн

– Составленной на основе ломоносовских слов, не так ли? – Он еще раз подмигнул мне с самым заговорщицким видом. – Кто и где зафиксировал факт взятия Ломоносова на прусскую службу? Кто видел, как он бежал из Весселя? Подробности бегства чересчур уж живописны, хоть роман пиши. Но где официальные документы? Где хотя бы свидетельства очевидцев? Историк должен опираться на независимые источники, а они в данном случае отсутствуют. Убежден: эпизод с прусской солдатчиной – выдумка самого Ломоносова. Я разрушу этот миф.

– Зачем? – заморгал я.

– Истины ради.

Немногим удавалось меня ошарашить. Этому – удалось. Я смотрел на него в великом изумлении. Фанатики существовали всегда, и многие из них страдали словесным недержанием. Пожалуй, этакий мифоборец и впрямь был способен перерыть всю немецкую военную писанину, накопившуюся со времен Альбрехта Медведя и Барбароссы, чтобы, не найдя ничего, радостно возопить: «Ну вот, что я вам говорил!» Старатель выискивает в породе крупицы золота и радуется, когда найдет, – а этот мечтает перелопатить великую гору породы и не найти ни одной крупицы. Бывают же такие особи!

– Только вы – тс-с, ладно? – Он приложил палец к губам. – Это пока секрет.

– Пожалуйста, пожалуйста… Но чем же тогда Ломоносов занимался столько времени, если не служил у пруссаков?

– Во-первых, еще неизвестно, сколько времени, – с готовностью ответил он. – Но это так, к слову. А по существу ответ вот какой: он улаживал свои отношения с немецкими девками. Пардон, барышнями. На одной он женился, но были и другие – возможно, даже с детьми от него, как Елизавета Цильх. Не зря же он ушел из Марбурга тайно. Немецкие бурши жили так, как будто завтра им помирать, то есть на всю катушку, а легкомысленных девиц, знаете ли, и в лютеранской стране хватало. Ну и чего же вы хотите от здоровенного русского детины с нормальными мужскими инстинктами? Потом-то, конечно, пришлось расплачиваться – талерами, да-да. Наш архангельский мужик, знаете ли, уже тогда метил во дворянство и желал иметь по возможности «чистую анкету». Во избежание всевозможных некрасивых случайностей. Полагаю, другие фрейлейн, на ком он не женился, получили от него некоторую денежную компенсацию…

– Из каких шишей? – перебил я, не зная, смеяться мне или заорать на придурка. – Я… Ломоносов был тогда по уши в долгах…

– А работа на шахтах в качестве пробирера? А весы Генкеля, которые он, в конце концов, конечно же, продал? Научный инструмент, ценная вещь… Вам плохо? Позвать стюардессу?

– Нет, – выдавил я. – Все в порядке. А что?

– Лицо у вас красное.

– Это от скачков давления на психику. Пройдет.

В чем христианская мораль безусловно права, так это в том, что грешно обижать убогих. Наверное, я и вправду побагровел, однако без особого труда удержал себя в границах благопристойности. Знал бы этот юродивый, с кем разговаривает!

А хоть бы я и сказал ему – что толку? Не поверит. В немецких девок верит (и правильно, кстати), а в реинкарнацию нипочем не поверит. Не поверит и в то, что мне тогдашнему и в голову бы не пришло откупаться от Греты, Хельги, Марты, Кэтрин и прочих бюргерских дочек, не говоря уже о крестьянках. В прусских вербовщиков – сукиных сынов, каких мало! – он не верит, а в благородство нищего студиозуса верит. Документ ему нужен! Бумага на выдачу сапог и подштанников. Если и впрямь найдет что-нибудь – загрустит.

А не найдет, так выставит свою теорию на всеобщее обозрение и будет носиться с нею, как с писаной торбой, отмахиваясь от тех, кто резонно возразит: мол, отсутствие документов ничего не доказывает. Ему уже все ясно! Эх, убогий! Прусский вахмистр тебя фухтелем не лупил – он бы вылупил из тебя всю дурь! Пруссаки это хорошо умели.

Лайнер коснулся бетона и побежал, чуть-чуть содрогаясь. Девчонке справа понадобился пакет. Сосед слева, к счастью, замолчал – видно, высказал наболевшее и успокоился, как слуга царя Мидаса. Черт с ним. А хорошо, что он занимается изысканиями за свой счет…

Лайнер подрулил к гофрированной кишке пассажироприемника, и я навсегда расстался с ученым энтузиастом. Пусть себе летит в Германский суботсек, пусть роется в тоннах и тоннах бумажек, касающихся всяких Гансов, Фрицев и Паулей, разыскивая одного-единственного Михайлу и боясь его найти. Его проблемы. Мое контуженое настроение понемногу улучшалось. В вагоне, что вез меня из аэропорта в столицу, я совсем пришел в себя. День клонился к вечеру – настоящий теплый майский день, – и мелькали за чисто вымытым окном деревья в зеленом пуху. Природа просыпалась, и не было ей дела до того, что где-то за четыре тысячи километров отсюда ее стукнуло небесной горой. Ерунда, укол. Да и люди, в общем, не нервничали. В середине вагона компания студентов, забыв о катаклизме, с удовольствием распевала под гитару песни – чуть-чуть хулиганские, но отменно веселые. Все были облачены в стандартную форму Экипажа, без глупейшей реликтовой манеры выделиться хотя бы одежной и побрякушками, если больше нечем. Кое-что из их вокального репертуара я и сам певал в их возрасте в таких же компаниях. Помню мое удовольствие от того факта, что высшее образование в Экипаже преимущественно смешанное, а не раздельное по полам. И с Настасьей я познакомился в такой же компании.

Не будь воспоминаний о прошлой жизни, дрожал бы я, наверное, с непривычки видеть рядом с собой противоположный пол, и глупо мычал, мучительно пытаясь отклеить язык от нёба. Но вместо этого был смел и нравился девчонкам, хотя играть на гитаре так и не научился, да и пел погано. Зато с охотой сочинял тексты новых песенок. Ямбами. Возможно, немного тяжеловесными, однако же некоторые из моих сочинений утвердились в студенческом фольклоре. Не меньший повод гордиться собой, чем очередная ода да гонорар в две тысячи рублей от щедрот матушки-государыни. Медными деньгами. На двух подводах.

Чудесное было время – я имею в виду студенчество. Впрочем, и теперь не хуже, хотя и несколько иначе. Всякому возрасту – свои гормоны и свои развлечения.

Судя по времени и ландшафтам за окном, ехать оставалось всего ничего – не было смысла включать комп. Я ощущал страстное желание работать. Даже выпить не хотелось – только вкалывать и вкалывать. До квадратной головы и гулкого звона в оной. Что есть поставленная задача? Препятствие на пути к дальней цели. Надо его устранить. И чем препятствие непреодолимее, тем интереснее его устранять. Кому не нужны масштабные задачи, тот пусть метет улицы, мастерит табуретки или вышивает крестиком.

Сорокин? Штейниц? Чепуха, мелочи бытия. В этой жизни Экипаж чаще всего гладил меня по шерстке, не то что в прежней. Тогда и Экипажа-то никакого не существовало и существовать не могло, в том-то и был весь трагизм. Тогда мне приходилось брать глоткой, интригами, лестью сильным мира сего, а подчас и кулаками – и все равно результат чаще всего получался жалкий. Сколь много времени было потрачено на борьбу! Сколь многого я не успел! Как вспомню, так аж зубы ломит.

Экипаж дал мне всё. Он большинству людей дал всё. И окна чистые, и лица счастливые, и поезда ходят без опоздания, и мысли людей не всегда заняты суетой, а если подчас встретится человек, обильнее других наделенный материальными благами, то каждому ясно: этот – заслужил. Потому что иначе и быть не может. Иначе – прилетит еще один астероид и натворит дел. Может быть, убьет обладателя неправедного богатства и влияния, или его близких, или тех высших офицеров, кто допустил такое непотребство. Еще хуже, если он убьет миллион-другой ни в чем не повинных людей. Это чревато бунтом на корабле. Для чего Экипаж, если его командование зажралось и мышей не ловит? Куда смотрит Капитан?

Да, жесткое воспитание. А что делать? Надо ломать в себе обезьяну. Зато такого ощущения единой цели при всеобщей справедливости не было, пожалуй, и в соцстранах прошлого века. Как результат – счастье народное. Хорошо?

Кто спорит. А только противно, порой до рвоты противно, что не сами мы создали Экипаж Земли, а нас заставили создать его! Извне. Чужие. У которых еще неизвестно какие цели, а следовательно, мы имеем в наличии полный туман насчет того, что ждет нас в дальнейшем. Можно лишь выдвигать гипотезы, строить теории, и ту из них, что кажется нам наиболее удобной и сулит хоть какую-нибудь надежду, преподносить людям в качестве истины.