Чтение онлайн

— Он в больнице. Ночью на него совершено нападение. Состояние тяжёлое, но стабильное. Он просил вас приехать.

Слова звучат для меня как грохот камней, сошедших с горы. Я слышу их, но смысл доходит не сразу. Нападение? На Ратмира? Кто мог на него напасть? Хотя… кто угодно. Я всегда знала, что он живёт на грани. Всегда ждала, что однажды это случится. Кому-то перешёл дорогу, влез не в свои дела, занял не у тех. Это было лишь вопросом времени.

Но всё равно — шок. Холодный, липкий, от которого немеют кончики пальцев.

И вслед за шоком приходит странная, почти неуместная мысль: он использовал меня, продал, предал, шантажировал Эрена моей жизнью. А теперь — зовёт. Почему? Потому что больше некому? Потому что в списке контактов только мой номер? Потому что перед лицом смерти даже враги становятся семьёй? Я перебираю варианты, но ни один не даёт ответа.

Оборачиваюсь к Эрену. Он стоит чуть поодаль, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Идеальная картина спокойствия. Лицо непроницаемое — каменная маска, за которой невозможно прочитать ни одной эмоции. Только глаза… глаза смотрят на меня так, что внутри всё холодеет.

В них нет удивления. Нет сочувствия. Нет вопроса. Только какая-то глубокая, тёмная уверенность. И предупреждение. Тихий, беззвучный приказ: не делай этого. Не езди. Останься здесь.

Но я уже не могу остаться. Потому что это Ратмир. Потому что он моя кровь, пусть и разбавленная водой. Потому что если я не поеду сейчас, то буду ненавидеть себя за это всю жизнь.

— Отвези меня к нему, — прошу тихо. Голос дрожит.

Эрен молчит несколько секунд. Смотрит на меня — долго, пристально, будто хочет что-то сказать, но не может. Или не хочет. В его глазах — та самая глубокая, тёмная уверенность, от которой у меня мороз по коже. Потом медленно кивает и идёт на выход. Без слов. Без вопросов. Без единого возражения.

Все следуют за ним. Полицейские, переглянувшись, идут следом, их шаги гулко отдаются в тишине холла. Я почти бегу, чтобы не отстать, хотя ноги ватные, а в голове — каша из обрывков мыслей, страхов и непонимания.

По дороге к машине один из полицейских называет Эрену адрес больницы. Название района, улицу, номер — всё это влетает в одно ухо и вылетает из другого. Я просто иду, смотрю под ноги и пытаюсь не разрыдаться прямо здесь, на глазах у всех.

Лишь внутри машины, когда двери захлопываются, и мы остаёмся вдвоём, я вспоминаю о том, что надо было взять сумку. Кошелёк, документы, хоть что-то. Мало ли что может понадобиться брату в больнице. Лекарства, вода, какие-то мелочи. Но глянув на отстранённое лицо мужа, молчу. Он смотрит на дорогу, пальцы сжимают руль, челюсть напряжена. Сейчас не время для бытовых мелочей. Потом съезжу к Ратмиру сама, как раз узнаю от врачей, что ему можно привезти, что нельзя. Если он вообще будет в состоянии что-то сказать.

Больница самая обыкновенная. Типовая многоэтажка из серого кирпича, запах лекарств и хлорки, вечно скрипящие двери. Мы заходим внутрь, и я сразу теряюсь в пространстве. На посту никого — табличка «Обед», кнопка вызова не работает, пробегающая мимо медсестра ничем не помогает. Я вижу, как Эрен злится. Это не внешняя злость — на лице по-прежнему ни одной эмоции. Но я чувствую по тому, как он сжимает челюсть, как пальцы белеют на костяшках, как он проводит рукой по лицу, будто сбрасывая напряжение. Он держится. Благодаря своему железному контролю держится. Но я знаю, чего ему это стоит.

В итоге к нам выходит врач. Пожилой, уставший, в мятом халате. Он сыплет непонятными для меня терминами: множественные травмы, ампутация, потеря крови, стабильно тяжёлое. Я слушаю и не понимаю половины. Ловлю только обрывки: «пальцы», «язык», «повезло, что выжил». При этом врач смотрит только на Эрена. Я словно не существую. Пустое место. Тень.

Из всего его монолога выцепляю главное: брат жив. Сильно изувечен, но жив.

Пальцы. Язык. Инвалидность.

В голове не укладывается. Я смотрю на врача, пытаясь представить, что значит жить без языка. Не говорить. Не кричать. Не позвать на помощь. Не объяснить, что болит. Мысль об этом обжигает ужасом, смешанным с непрошеной жалостью. И где-то глубоко, на самом дне, шевелится гаденькое, стыдное облегчение: это не я. Это не со мной. Я могу говорить. Я могу кричать. Я могу позвать его по имени.

Нам разрешают навестить его в палате, но недолго. Всего несколько минут. Я смотрю на Эрена. Он смотрит на дверь палаты. Лицо всё такое же непроницаемое. Только глаза… в глазах что-то мелькает. Что-то, чему я не могу найти названия.

— Идём, — говорит он коротко и берёт меня за руку. Его ладонь тёплая. Уверенная. Живая.

Эрен стоит первым возле двери, но внезапно делает шаг назад, жестом приглашая меня первой войти. Странно. Обычно он входит первым — контролирует, оценивает, защищает. А тут пропускает вперёд, будто хочет, чтобы я увидела что-то без него. Или будто хочет увидеть мою реакцию. Я киваю и открываю дверь. Вхожу первой.

Палата рассчитана на четверых, каждый пациент может от других отгородиться занавеской — этакая иллюзия приватности в месте, где приватности не бывает. Оглядываюсь, делаю ещё два шага и замираю. Реальность бьёт по лицу наотмашь.

Я даже забываю, как дышать. Воздух застревает где-то в горле, не доходя до лёгких. Я видела брата разным — пьяным, разбитым, наглым, униженным. Бывали моменты, когда он возвращался домой изрядно потрёпанным после очередной драки, но всегда с гонором и нахальством в глазах, с этой вечной ухмылкой, которая говорила: «меня не сломать».

Сейчас он лежит на койке. Не просто избитый, не слегка покалеченный, а как… Я даже не могу подобрать слов. В языке нет слов для такого.

Ратмир лежит белый, как простыня, которая его укрывает. Поверх — ещё один плед, больничный, казённый, пахнущий хлоркой и чужой бедой. Его руки наполовину в бинтах, сквозь которые проступают жёлтые пятна лекарств и бурые разводы запёкшейся крови. Руки… лежат поверх одеяла двумя белыми культями, из которых торчат обрубки пальцев. Я смотрю и не могу отвести взгляд. Четыре пальца. Два на каждой руке. Указательные и средние — те, которыми пишут, считают деньги, сжимают кулак.

Я не представляю, как с такими увечьями можно жить. Как просыпаться по утрам и видеть вместо рук это. Как пытаться почесать нос, взять ложку, подтереть ребёнку попу. Это ужасно. Это за гранью понимания.

Тот, кто это сделал с братом, действовал с холодной головой. Не в пьяном угаре, не в слепой ярости — спокойно, расчётливо, как хирург, который знает, где резать, чтобы не убить, но сделать инвалидом навсегда. От этой мысли холодок пробегает вдоль позвоночника, поднимается к затылку, шевелит волосы.

Ратмир замечает меня. Прищуривается, узнаёт, и на секунду в его глазах вспыхивает что-то похожее на надежду. Он пытается что-то сказать — губы под бинтами шевелятся, но вместо слов только мычание. Но затем взгляд скользит дальше. За мою спину. И всё меняется.

Я физически ощущаю, как его наполняет ужас. Это не испуг, не волнение, не паника — это абсолютная, всепоглощающая тьма, которая вползает в него через глаза. Я вижу, как зрачки расширяются до предела, заполняя радужку целиком. Как лицо, и без того белое, становится серым, землистым. Как тело под одеялом начинает мелко дрожать, хотя он даже пошевелиться не может.