Чтение онлайн

Он смотрит на меня, и в его глазах — такая бездна ужаса, такая беспомощность, такая животная, первобытная паника, что, наверное, могло бы стать жалко. Если бы во мне оставалось что-то человеческое.

Одной рукой фиксирую голову — локоть упирается в спинку стула, создавая жёсткий рычаг, пальцы впиваются в скулы, большой палец давит на висок. Никаких шансов дёрнуться. Второй рукой тяну язык, вытягиваю наружу. Он мычит, бьётся, но куда ему. Одно движение — короткое, точное, без колебаний. Кровь заливает стол, его грудь, мои перчатки. Я придерживаю голову так, чтобы она стекала наружу, а не внутрь, чтобы не захлебнулся.

Последний всхлип и тело обмякает окончательно. Секунд десять он не дышит, и я считаю про себя: раз, два, три... на счёт «семь» появляется слабый хрип, грудь начинает подниматься. Дышит. Живой.

Придерживаю голову ещё немного, давая крови стечь. Потом отпускаю. Смотрю на него. Сознание потерял от болевого шока, но пульс есть, дыхание есть. Значит, всё правильно. Значит, он выживет, чтобы помнить.

Прислушиваюсь. Тишина. Ни криков, ни шума за стеной. Время позднее, час отбоя, соседи спят или смотрят телевизор, уткнувшись в экраны. Никто не слышал. Никто не придёт.

Снимаю перчатки, кладу их в карман, натягиваю вторые. Обувь чистая — ни одного пятна крови. Проверяю себя: на одежде ни брызг, ничего. Всё чисто.

Выхожу из квартиры, аккуратно прикрываю дверь. Спускаюсь по лестнице бесшумно, тем же путём, что и пришёл. Во дворе останавливаюсь, достаю телефон. Набираю номер полиции. Голос спокойный, ровный, чуть испуганный — обычный сосед, которого разбудили крики.

— Алло, у нас тут в доме крики были, на пятом этаже. Вой какой-то, жуткий. Я сначала думал, показалось, а потом… Может, случилось что? Приезжайте, проверьте.

Называю адрес, вешаю трубку. Телефон выключаю, симку вытаскиваю — позже сожгу отдельно. Как и одежду. От всего, что на мне нужно избавиться.

Домой возвращаюсь другим путем. Придерживаюсь тени, замираю, когда слышу чьи-то шаги или шелест шин по асфальту. Внутри — пустота. Ни торжества, ни сожаления. Только усталость и одна мысль, пульсирующая в такт шагам: теперь она в безопасности.

Иду на задний двор, где по хозяйству жжём листву и всякий ненужный хлам. Место укромное, от посторонних глаз скрытое густыми кустами и старым забором.

Собираю сухие ветки, подкладываю бумагу, которую заранее припас в кармане. Развожу костёр — маленький, аккуратный, почти без дыма. Умею. Научился давно, ещё в те времена, когда жизнь заставляла уметь всё, включая то, чему не учат в школе.

Стою, смотрю, как языки пламени лижут сухое дерево, разгораются, набирают силу. В руках — одежда. Чёрная футболка, спортивные штаны, перчатки. Вещи, которые час назад были на мне. Которые видели то, что не должен видеть никто. Которые впитали запах той проклятой кухни.

Бросаю их в огонь. Ткань вспыхивает мгновенно — синтетика горит быстро, жадно, с лёгким шипением. Я смотрю, как чёрное становится пеплом. Пламя пляшет, отсвечивает багровым на моём лице, и я чувствую жар даже на расстоянии.

Обувь — в огонь. Подошва плавится, чадит, но дыма почти нет. Я просчитал и это. Кроссовки без опознавательных знаков, купленные за наличные в другом городе сто лет назад.

Перчатки — в огонь. Вместе с ними сгорают отпечатки, которых я не оставил. ДНК, которого не было. Доказательства, которых никто не найдёт.

Телефон — туда же. Достаю молоток, который всегда лежит в сарае, бью по экрану. Стекло трескается, разлетается осколками. Ещё удар — корпус ломается, плата обнажается. Бросаю в огонь. Пластик плавится, издавая противный запах, стекло чернеет, металлические детали тускнеют в пламени. Никто не восстановит. Никто не узнает, кому принадлежал этот номер. Никто не проследит маршруты.

Жду, пока прогорит, в это время переодеваюсь в чистую одежду. Эмир позаботился. Молчаливая поддержка и забота брата бесценна. Стою неподвижно, глядя в огонь. В голове только пустота и усталость. Пламя постепенно затихает.

Беру лопату. Пепел закапываю в старую яму, где годами жгли листву. Никто не додумается копать здесь. Присыпаю землёй, утрамбовываю ногой. Сверху накидываю веток, сухой травы — маскирую, чтобы даже случайный взгляд не заметил свежего следа.

Чисто.

В голове проносится странная мысль: в моём лице мир потерял идеального серийного убийцу. Под прикрытием прокурора, со знанием криминалистики, с доступом к материалам дел, с пониманием, как работают улики и где их оставляют неосторожные. Страшно подумать, сколько можно было бы сделать нераскрытых дел. Идеальных. Чистых. Таких, где убийца просто исчезает, не оставляя следов.

Усмехаюсь своим мыслям. Хватит с меня и одной грязной работы. И той с лихвой.

Возвращаюсь домой. В доме тихо — та самая тишина, которая встретила меня несколько часов назад, но теперь она другая. Не настороженная, не пустая. Теперь она уютная, тёплая, правильная. Тишина, в которой спит она. Ради которой я всё это сделал.

Поднимаюсь по лестнице медленно, чувствуя каждый шаг. Ноги тяжёлые, будто не по ступеням иду, а через болото бреду. В спальне останавливаюсь на пороге, смотрю на Амину. Она спит — так же горячо, тяжело, но уже спокойнее. Лекарство делает своё дело, тело борется с температурой, а она даже не знает, что в это время решалась её судьба.

Иду в душ. Горячая вода обрушивается на голову, на плечи, на спину, смывает усталость, смывает остатки той тьмы, что поднималась во мне сегодня. Стою под струями долго. Пока кожа не начинает гореть, пока мысли не успокаиваются, пока сердце не перестаёт колотиться где-то в горле. Закрываю глаза и прокручиваю в голове каждое движение, каждый шаг, каждую секунду. Всё чисто. Я не оставил следов. Ни отпечатков, ни ДНК, ни свидетелей. Даже если Ратмир выживет, а он выживет, я рассчитал точно, он никогда не сможет ничего доказать. Никто не свяжет прокурора Канаева с изувеченным братом его жены.

Но дело не в этом.

Я делал это не для того, чтобы остаться безнаказанным. Я делал это для того, чтобы она больше никогда не плакала. Чтобы не сидела под холодным душем, свернувшись в комок. Чтобы не собирала чемоданы, собираясь куда-то уехать, исчезнуть из моей жизни. Чтобы не спрашивала дрожащим голосом, люблю ли я её.

Я люблю. По-своему. Без красивых слов, без громких признаний, без клятв. Но так, что готов замарать руки, готов переступить черту, готов стать тем, от кого сам всю жизнь защищал закон. Ради неё.