Чтение онлайн

В его глазах появляется бездна. Бездна боли, которую он уже испытал. Бездна страха перед тем, что может быть ещё. И какое-то чувство, для которого у меня нет названия — нечто среднее между мольбой и полной, абсолютной капитуляцией.

От этих неприкрытых эмоций у меня подкашиваются ноги. Мир на секунду теряет устойчивость, пол уходит из-под ног. Я бы упала, если бы Эрен не поддержал под локоть. Его рука — твёрдая, надёжная, тёплая.

Я вижу, что Ратмир в панике, но не могу понять из-за чего. Оборачиваюсь. Рядом со мной только муж с беспристрастным выражением лица. Лицо Эрена — идеальная маска: ни страха, ни удивления, ни сочувствия, ни злорадства. Только лёгкая, почти участливая внимательность. Человек, который пришёл поддержать жену в трудную минуту.

Я перевожу взгляд обратно на Ратмира. Он смотрит на Эрена. Только на Эрена. В его глазах — такая бездна ужаса, что мне становится физически холодно. Холодно здесь, в душной палате, под тёплой рукой мужа.

Он не смотрит на меня. Он смотрит на него. И в этом взгляде — всё. Знание, которое мне недоступно. Память, которой у меня нет. Правда, которую я, кажется, не хочу знать.

Я стою между ними — живым напоминанием, немым свидетелем, единственной, кто не понимает, что здесь происходит. И от этого непонимания внутри разрастается липкий, холодный ком.

Какие-то мысли пытаются просочиться в голову. Тонкие, холодные, скользкие, как змеи. Они шевелятся на периферии сознания, тычутся в закрытые двери, ищут щели. Я чувствую их присутствие — тяжелое, липкое, неотвязное. Но я затыкаю щели. Затыкаю изо всех сил, потому что не хочу. Не надо. Я не готова знать правду. Если эта правда войдёт — она разорвёт меня на куски. Трясу головой, прогоняя наваждение, и нагибаюсь к брату.

Он тут же начинает мычать. Громко, отчаянно, нечеловечески. Сквозь бинты, которыми перевязана нижняя часть лица, вырываются какие-то бессвязные, гортанные звуки — их невозможно собрать в слова, невозможно расшифровать. Это язык чистой боли, язык животного, которое не умеет говорить.

Ратмир похож на испуганного зверя, встретившего своего живодёра. В его глазах — не просто страх, а узнавание. То самое узнавание, когда жертва видит палача и понимает: всё повторится. Сейчас. Здесь. Снова.

Он елозит по кровати — нелепо, жалко, беспомощно. Пытается отползти к спинке, вжать себя в подушку, слиться с ней, исчезнуть. Каждым движением он пытается увеличить расстояние между собой и кем-то, кто стоит за моей спиной. Спрятаться. Зарыться. Стать невидимым.

Но его тело плохо слушается. Руки-культи не могут ухватиться за простыню. Ноги путаются в одеяле. От собственной беспомощности он злится — я вижу эту злость, мелькнувшую в глазах, — но злость тут же гаснет, сменяясь отчаянием. И кажется, он вот-вот заплачет. Взрослый мужик, который всегда был наглым, хамоватым, несгибаемым, сейчас лежит и смотрит на меня с такой детской, такой полной беспомощностью, что у меня сердце разрывается.

В его глазах плещется животный страх. Не человеческий — именно животный. Тот, который бывает только у существ, потерявших дар речи. И этот страх пугает меня саму. Потому что я не понимаю его природу. Не понимаю, откуда он взялся. Не понимаю, что может вызывать такой ужас у человека, который и так уже потерял всё.

Я вновь оборачиваюсь.

За мной по-прежнему стоит Эрен. Лицо спокойное. Даже участливое. Он смотрит на Ратмира с лёгкой, почти сочувственной улыбкой — такой тёплой, такой правильной, такой человеческой. Улыбкой человека, который пришёл поддержать жену в трудную минуту. Улыбкой, которая не вызывает никаких подозрений. И в этой улыбке — всё.

Я не знаю, что именно. Не могу сформулировать, не могу назвать. Но чувствую это кожей. Каждым нервом, каждой клеткой, каждой мурашкой, бегущей по спине. Какую-то страшную правду, тяжёлую, как могильная плита. Правду, которая висит в воздухе между ними, насыщая его электричеством, делая почти осязаемой.

Ратмир мычит громче, отчаяннее, захлёбываясь собственным ужасом. Он тычет своими культями в воздух — смешно и страшно одновременно — будто защищается от невидимого врага. Будто отгоняет призрака, которого видит только он.

Я смотрю на него и вдруг понимаю. Понимаю не умом — нутром, инстинктом, той древней частью мозга, которая отвечает за выживание.

Он видит не меня.

Он видит того, кто за моей спиной.

И этот кто-то для него страшнее смерти. Страшнее боли, которую он уже пережил. Страшнее всего, что с ним сделали. Потому что смерть — это конец. А этот человек — бесконечность. Бесконечность ужаса, от которой нельзя убежать, нельзя спрятаться, нельзя защититься.

Я стою между ними, и воздух плавится от напряжения. Два шага, которые разделяют нас, кажутся километрами. И одновременно — миллиметрами. Один поворот головы — и я увижу правду.

Но я не поворачиваюсь. Я смотрю на брата и затыкаю щели. Затыкаю изо всех сил. Потому что если правда войдёт — она разорвёт меня на куски.

— Вы родственники? — вопрос задан строгим женским голосом, от которого я вздрагиваю, выныривая из оцепенения.

Оборачиваюсь. Напротив койки стоит женщина в белом халате. Судя по позе — руки скрещены на груди, взгляд прямой, оценивающий — и по выражению лица, собранному и слегка усталому, это врач. Судя по бэйджику — перед нами стоит нейрохирург.

— Я сестра Ратмира, — тихо говорю, делая шаг вперед. Эрен отходит в сторонку, пропуская меня, и я чувствую, как его присутствие перестаёт давить мне в спину. Но только на секунду.

— Врач до этого нам сказал, что у него повреждены пальцы, язык… — слова застревают в горле, но я выдавливаю их, потому что должна знать. — Это можно как-то исправить? — спрашиваю глупо, по-детски, понимая уже, что услышу в ответ.

Женщина-врач смотрит на меня с тем особенным выражением, которое бывает у людей, привыкших сообщать плохие новости. Не жестоким, не равнодушным — усталым. Будто она уже сто раз говорила эти слова и сто раз видела, как они ломают людей.

— Травмы тяжёлые, — говорит она ровно, без лишних эмоций. — Пальцы ему ампутировали. Не оторвали, не отрезали в драке — именно ампутировали. Чисто, профессионально, с учётом анатомии. Тот, кто это делал, знал, что делает. — Она делает паузу, давая мне осознать. — Возможно, удастся упростить ему жизнь благодаря современным технологиям, протезам. Но это стоит денег, и непонятно, как это будет работать. Хватательный рефлекс, мелкая моторика — всё это останется в прошлом. Что касается языка… — она качает головой. — Назад его не пришить. К сожалению, он никогда не сможет говорить. Никогда.

Последнее слово звучит, как приговор. Никогда. Он никогда не позовёт меня по имени. Никогда не скажет «сестра». Никогда не попросит о помощи. Никогда не объяснит, что случилось.

— И что нам делать? — спрашиваю беспомощно, оглядываясь на Эрена. Взгляд сам находит его — и в этом взгляде столько растерянности, столько детского, отчаянного поиска опоры, что мне становится стыдно. Но я не могу иначе. Он всегда знает, что делать. Он всегда знает, как правильно. Эрен тут же оказывается рядом. Как опора. Как стена. Как тот, на кого можно опереться, когда земля уходит из-под ног.