Чтение онлайн

Женщина-врач смотрит на нас, переводит взгляд с меня на него, и в её глазах мелькает что-то — сомнение? оценка? — она поджимает губы, но продолжает:

— Оформить инвалидность. И дальше — либо забрать к себе домой, — она снова смотрит на Эрена. — Либо поместить в пансионат под постоянный присмотр. Но это до конца жизни. Сам себя он не сможет обслужить. Разве что научится работать ногами — такие случаи бывают, но редко. И конечно, потребуется помощь психолога или даже психотерапевта. То, что он пережил, не проходит бесследно.

— Ясно, — бормочу под нос, чувствуя, как слова врача оседают внутри тяжёлым, липким осадком.

Эрен подходит к врачу, что-то тихо говорит ей — я не слышу слов, только интонации: спокойные, уверенные, деловые. Они выходят из палаты, и я остаюсь с Ратмиром наедине.

После ухода Эрена он заметно расслабляется. Не сразу, постепенно — спадает напряжение с плеч, перестают дрожать руки, даже дыхание становится ровнее. Я вижу это и не понимаю. Или понимаю, но не хочу признавать.

Подхожу к койке. Сажусь на краешек стула, который стоит рядом. Вымученно улыбаюсь ему — той самой улыбкой, когда внутри всё болит, а снаружи нужно держаться. Смотрю на брата. На его обрубки вместо пальцев. На бинты, скрывающие половину лица. На глаза, в которых всё ещё плещется страх, но уже не тот животный ужас, что был минуту назад. И до меня медленно начинает доходить то, что произошло.

Случилась трагедия. Настоящая, страшная, непоправимая. Такое и врагу не пожелаешь. Человек, который всю жизнь был наглым, шумным, вездесущим, теперь лежит и не может даже позвать на помощь. Но чем дольше я смотрю на него, чем больше осознаю масштаб случившегося, тем отчётливее проступает внутри что-то другое. Холодное. Трезвое. Беспощадное в своей честности.

Если смотреть на факты… если отключить эмоции, убрать жалость, забыть, что это мой брат… То мне выгодно сегодняшнее положение Ратмира. Как бы сильно внутри я это ни отрицала. Как бы ни пыталась заглушить эту мысль чувством вины и сострадания.

Он больше никогда не будет тревожить меня своим внезапным появлением. Не будет возникать из ниоткуда, как чёрт из табакерки, и требовать денег, помощи, внимания. Не будет напоминать о том, каким способом я стала женой Эрена. Не будет шантажировать, унижать, давить на больное. Он больше никогда не скажет мне гадости. Про меня. Про мужа. Про нашу семью. Никогда.

Он больше не сможет вымогать у Эрена особые условия, угрожая раскрыть правду о том, как именно я оказалась в доме, в постели, в жизни прокурора Канаева. Эта тайна умрёт вместе с его способностью говорить.

Я смотрю на Ратмира, и мысль, от которой должно быть тошно, становится всё отчётливее, всё яснее, всё неотвратимее.

Думаю, что даже когда выйдет отчим, увидев, в каком состоянии его сын, он не посмеет меня потревожить. Каким бы злым, обиженным, жадным он ни был, вид покалеченного ребёнка остудит любой пыл. Я зажмуриваюсь на секунду, пытаясь отогнать эти мысли. Но они не уходят. Они въелись, впитались, стали частью меня.

Открываю глаза и смотрю на брата. Он смотрит на меня — растерянно, испуганно, по-детски беспомощно. И я понимаю: никогда не скажу ему этих мыслей. Никогда не признаюсь себе вслух: трагедия может быть кому-то выгодна.

Покидаем больницу в задумчивом настроении. Эрен идет впереди — широким, уверенным шагом человека, который всегда знает, куда направляется. Я чуть позади, и эта дистанция в несколько шагов сейчас кажется огромной пропастью между нами. Мысли жужжат в голове, роятся, сталкиваются, разбегаются, но я не знаю, что хочу осмыслить, а что забыть навсегда. Слишком много всего за одно утро. Слишком много правды, которую я не просила.

Поднимаю голову, смотрю на солнце — яркое, почти летнее, несмотря на раннюю весну. Щурюсь, но не отвожу взгляда. В этой слепящей белизне есть что-то очищающее, что-то, что напоминает о вечности.

Чтобы в этой жизни ни происходило, какие бы катастрофы ни рушили привычный мир, некоторые вещи никогда не меняются. Солнце светит. Луна восходит. Ветер дует в спину или в лицо — неважно. Листва опадает и возрождается в свой срок, не спрашивая разрешения. И чтобы ни случилось в этой жизни, я должна быть честной перед собой в своих чувствах.

Эрен останавливается возле машины и поворачивается ко мне. Ждёт. Смотрит. Я замираю на секунду, а потом делаю три шага вперед — решительных, необратимых. Сокращаю расстояние до минимума, до возможности взять его за руку, почувствовать тепло его ладони, его пальцев, переплетённых с моими.

Что я и делаю.

Его глаза вспыхивают искрой удивления — короткой, почти незаметной, но я её ловлю. Потому что научилась. За эти месяцы я научилась читать его молчание, его микродвижения, его взгляды. Смотрю в его глаза. Они бывают разными: ледяными, пустыми, отстранёнными — такими, от которых хочется спрятаться. А могут быть другими. Такими, от которых внутри всё тает, дрожит, переворачивается. Такими, как сейчас.

И тут память подкидывает картинку. Из той бредовой ночи, когда температура шпарила так, что граница между реальностью и сном стёрлась начисто. Ночью мне было душно. Я вставала, шатаясь, держась за стены, и подходила к окну, чтобы открыть его, впустить прохладный воздух в спёртую атмосферу спальни. Когда уже готова была вернуться в кровать, заметила движение внизу. К нашему дому в полумраке шёл человек. Он двигался странно — бесшумно, плавно, будто знал, где лежит каждый камушек, какая ветка может хрустнуть под ногой, какой участок дороги освещён, а какой скрыт тенью. Шёл так, словно растворялся в темноте, становился её частью.

Было слишком темно, чтобы разглядеть лицо. Слишком далеко, чтобы понять, кто это. Может быть, Эрен. Может быть, Эльхан. А может быть, Эмир — он тоже иногда гуляет по ночам, когда не спится. Вполне допускаю мысль, что вообще кто-то из персонала возвращался после выходного. Я не придала значения. Закрыла окно, легла обратно и провалилась в горячий сон.

Утром, собираясь на завтрак, заметила в корзине для грязного белья вещи. Футболку. Спортивные штаны. Влажные, будто их наскоро прополоскали в воде, чтобы смыть самое очевидное. Без этикеток, без опознавательных знаков, просто серая ткань, каких полно в любом масс-маркете.

Таких вещей в гардеробе Эрена никогда не было. Он носит костюмы, рубашки, классические брюки. Даже дома — добротные домашние комплекты, а не эти дешёвые серые тряпки. Я смотрела на них и чувствовала — кожей, нутром, тем древним инстинктом, который предупреждает об опасности. Но я не хотела слышать этот сигнал. Слишком уставшая. Слишком напуганная после вчерашней истерики. Слишком не готовая к новой правде. Я просто закрыла крышку корзины и ушла. Решила, что если не думать — оно рассосётся само.

До того момента, как вошла в палату и увидела Ратмира.

Смотрю на него и чувствую, как слова сами просятся наружу. Тяжелые, важные, те, что крутились в голове всю дорогу от палаты до машины. Делаю глубокий вдох, словно перед прыжком в воду, и разжимаю пальцы, которые всё это время сжимала в кулак.

— Эрен… Вчера я позволила своим эмоциям взять верх над рассудком, поддаться сомнениям, когда ты никогда не давал повода усомниться в себе. Да, я знаю, ты не из тех, кто будет красиво говорить о чувствах, распинаться передо мной… Вчера я позволила усомниться в нашем будущем, позволила себе принять решение за тебя, не дав тебе и шанса объясниться. Прости.