Чтение онлайн

ухабистым сограм, заваленным снегом, Шелихов взбодрился. Бесконечные

обозы тянулись по увалам стародавнего сибирского тракта на Тюмень, а

дальше к Ирбиту и за Урал в Макарьев, Москву и даже в Петербург.

На равнине, пусть далеко отстоят друг от друга сибирские села,

можно не бояться нападения лихих людей из засады в таежных завалах.

– Распустил вожжи! - все чаще прерывал Шелихов жалобы ямщика на

скудость сибирской земли и алчность купцов, гоняющих обозы по этакому

морозу, и прикрикивал, подражая знакомой ему фельдъегерской манере: -

Гони, я по казенной надобности еду, нет охоты слезы собирать! А не по

душе собачья жизнь - брось все и в Охотск к океан-морю пробирайся... к

Шелихову... Слыхал о таком человеке? Он тебя в Америку отправит - там

всласть заживешь... три жены будет... Заруби на носу, дуралей

немаканый: в Охотск к Шелихову и... в Америку! Тамо приставов, старост

и попов нет и никакой веры не спрашивают...

Заметив интерес к своим словам, мореход до перевала через Урал не

упускал случая, не называя себя, поманить задавленных нуждой и

бесправием людей волшебной страной. Но, перевалив Урал, Шелихов

прекратил, как позже говаривал, "вербовку". На западной стороне Урала

начиналась подневольная, закрепощенная Русь дворян и приказных.

Шелихов остерегался поскользнуться в сношениях с нею, боялся обвинения

в воровском сманивании.

Миновал Казань, с перепряжкой лошадей, и узнал мимоездом, что

старый знакомец, блестящий гвардии господин поручик Державин, много

лет уже не наезживал в родной город, а прежние знакомцы - семейство

мануфактуриста Осокина - выбрались в Петербург после несчастья... Что

за несчастье, Шелихов не хотел расспрашивать встреченного на постоялом

дворе осведомителя - пьяного приказного из губернского правления.

В Нижнем Новгороде, ревнуя к славе знаменитых людей из

купечества, Шелихов задержался на два дня, чтобы посетить на городском

кладбище безвестную могилу, в которой якобы похоронен большой человек

народа русского - Кузьма Минин, сын Захарьев-Сухорукий.

Григорий Шелихов навсегда запомнил и хранил в своей памяти слова

"Истории российской с древнейших времен..." Василия Никитича Татищева,

приписываемые им "гражданину" Минину. И теперь, стоя перед указанной

ему безвестной могилой, с убогим, вязанным из бересты крестом,

Григорий Иванович, сняв с головы малицу, шептал врезавшиеся в память

слова, думая о своей российской Америке:

– "Православные люди, похотим помочь Московскому государству, не

пожалеем животов наших, да не токмо животов - дворы свои продадим,

жен, детей заложим... И какая хвала будет всем нам от русской земли,

что от такого малого города, как наш, произойдет такое великое

дело..." Славороссию к ногам России положить - вот моя клятва, Кузьма

Минич! - воскликнул Шелихов в тон мининскому призыву к патриотизму

россиян.

После посещения могилы Кузьмы Минина Шелихов в тот же день выехал

по тракту на Москву.

В Москве также не погостил. Отслужил в часовне чудотворной иконы

Иверской божьей матери, что стояла в проходе на Красную площадь,

молебен за успех своего дела в Петербурге и через Тверь - Валдай -

Чудово двинулся в столицу.

– Молодец Гриша! - похвалил себя Шелихов, покрывая последние

версты перед въездом в Петербург.
– Ничего худого про тебя не скажешь,

на полатях в пути не отогревался, на постоялых дворах чайком не

баловался, за два месяца, худо-бедно, шесть тысяч верст проскакал, а

расскажешь - не дадут тому веры кавалеры столичные!

Завернуть прямо с дороги на двор к Соймоновым, к которым имел

письмо от Селивонова, Шелихов не решился и остановился у казанского

своего знакомца, сына первейшего в России суконщика, Ивана Петровича

Осокина. С Осокиным Шелихов вел дружбу, а с фирмой - торговые дела.

– Каки-таки новы вести и дела завелись, выкладывай! - обратился

Шелихов к хозяину, садясь после первых приветствий за стол с огромным

серебряным самоваром на парчовой скатерти.

– Батюшка волей божьей... - начал хозяин, щеголеватый, не

по-купечески одетый молодой человек в парике, с какими-то чудными

двойными стеклышками, прикрепленными к костяной ручке, с которыми он

не расставался и поминутно подносил к глазам.

– Умер? - живо подхватил Шелихов, припомнив строгого, но

хлебосольного, гостеприимного фабриканта сукон.

– Мученической смертью... Заспорили мужики - сукновалы и

трепальщики шерсти - в который раз о деньгах и харчах плохих... разве

этот народ бывает доволен! Батюшка, правду сказать, крутенек был -

ударил какого-то палкой: не горланьте, мол, смерды... Ну, они и

бросили его в чан с поташем горячим! Войска вызывали усмирять иродов

сиволапых, кнутом учили и в Сибирь немало народу погнали. Только что с

того, нет родителя!
– вздохнул наследник и поднес стеклышки к глазам,

чтобы скрыть искорки радости от того, что так неожиданно стал хозяином

огромного дела.

– М-да... конешно, бывает такое, - раздумчиво произнес мореход и,

потеряв охоту продолжать разговор, попросился отдохнуть с дороги: с

завтрева, мол, по хлопотам своим начну мотаться... Предстояло еще раз

хорошенько продумать, откуда начать, кому что сказать, кого и о чем

просить можно.

Роскошная обстановка дома Осокина, снятого за бешеные деньги у

безвыездно проживавшей в Италии княгини Барятинской-Гольдштейн-Бек, и