Чтение онлайн

Старик Аринио долгое время был для Эстева загадкой. Он ходил, опираясь на клюку, хотя она ему была совсем не нужна. Он врачевал раны, но при этом прекрасно владел странным заморским мечом. На закате старик курил трубку, наблюдая за небом, а на рассвете рисовал прекрасные этюды углем и сепией. На бумаге распускались неизвестные Эстеву черно-белые растения, свисали с веток змеи и расправляли крылья птицы.

Морок вызывал у Эстева мурашки. Этот мужчина никогда не впадал в ярость, не кричал, хоть частенько повышал голос, не разражался сквернословной бранью. Его любимым словечком было “болван”. Оно заменило Эстеву имя и фамилию. Морок был холодный, как колодезная вода, требовал, сверлил острым черным взглядом, а нагайка в его руках жалила словно змея. Он был похож на учителя письма из детства Соле. Тот тоже редко кричал, но при этом вызывал странный оцепеняющий ужас.

— Он — демон Гаялты, — пожаловался однажды Соле Рихарду, выгребая навоз из стойла. — Вместо крови у него лед, а в полнолуние, зуб даю, он обращается в ворона и охотится за душами спящих.

Рихард прыснул, оперевшись о лопату:

— Только ему это не скажи, он тебе покажет и Гаялту, и воронов… Что, треснул тебя? Или что?

Эстев горестно вздохнул. Видеться с вожаком ему приходилось гораздо чаще, чем хотелось бы. Морок сказал, что возьмется за его обучение, и это не было пустыми словами. Спустя пять дней после битвы с мечниками, спозаранку брюнет грубо растолкал толстяка и заставил сквозь туман и идти за ним.

— Пошли, болван. Надо сделать из тебя человека.

У Эстева затряслись поджилки от ужаса.

— А ваша рана? — робко уточнил он.

— Какая рана? — процедил Морок, обернувшись.

Соле сразу осекся, вспомнил о зеленом пятне на платке. Не дождавшись ответа, брюнет кинул ему рапиру. Тот попытался поймать ее, но пальцы беспомощно сгребли воздух. Сталь звякнула о песок.

— Не руки, а клешни, — процедил Морок. — Стоило бы переломать тебе все пальцы и срастить в нужном направлении.

— Не надо, — промычал Эстев, сгорбившись.

Морок скривился:

— Посмотри на себя, что за жалкий вид. Здоровый, как лось, а блеешь как овца, которую разок куснули за жопу. А ну выпрями спину!

В подтверждении своих слов он стегнул нагайкой по сутулым лопаткам Эстева. Парень дернулся от боли, но распрямился.

— Чтобы больше я не видел этой оглобли. Ты — убийца бога, должен ходить как победитель, а не стелиться, словно грязь под сапогами.

Открепив от пояса ножны, Морок махнул своей рапирой.

— Подними клинок, болван. Ты должен ловить ее как собака, понял? Как собака ловит кость, прямо на лету. Ты что, хуже собаки?

Эстев наклонился за шпагой, клинок которой скрывали ножны.

— Пока потренируемся так, а то пырнешь еще себя… Стоишь лопатой, которую воткнули в землю. Ты же из богатой семьи. Танцевать наверняка учили.

— Я плохо танцую. Неуклюжий, — просопел Эстев, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Достался же, — скривился Морок, — мне черенок от лопаты. Ну ничего, болван, ты у меня и плясать будешь, и фехтовать…

Эстев вдруг разозлился. Этот тощий брюнет, изрыгающий поток колких замечаний, был причиной всех его бед.

— Заткнись! — крикнул Соле, вспомнив все, чего лишился. Да вся жизнь у него рухнула, все мечты смещались с грязью по прихоти каких-то головорезов. Он наотмашь ударил шпагой. Вот бы изувечить это поганое бледное лицо!

Морок утек от его удара, а в следующую секунду нагайка больно ударила по кисти, заставив разжать пальцы, носок сапога ударил в толстый живот, заставив согнуться. Морок схватил Эстева за кудри, оттянул голову. На бледном лице заиграла кривая улыбка.

— Одно яичко у тебя да есть, — усмехнулся он. — Но будешь орать на меня, и быстро станешь евнухом. Не дорос еще. Стань для начала мужиком.

Он отпихнул толстяка.

— Живо распрямись и не вздумай себя жалеть. В Зяблике больше мужчины, чем в тебе.

Расправив плечи, Эстев бросил злой взгляд на Морока. Тот деловито обошел вокруг него.

— Мешок с жиром и потрохами. Придется для начала хорошенько тебя растянуть.

Эстев чуть не упал в обморок, представив, как его вздергивают на дыбе, но Морок заставил его делать выпады и касаться пальцами носков сандалий. Эстев пыхтел, обливался потом, не в состоянии толком согнуться, все его тело было в прострелах боли.

— Бил своей нагайкой! — насупленно пожаловался тостяк после первой же тренировки. — В этом типе нет ничего человеческого.

Рихард усмехнулся:

— Да, он, пывает, круто загибает и хлатнокровен, как рыпа, порой, но ничто человеческое ему не чужто. Вон, тех же лошаток люпит.

— Да ну? — недоверчиво протянул Эстев.

— А ты думал, это наши звери? Ты бы видел, как он с этой кобылой разговаривает, — Рихард указал на серую в яблоках. — Да так только в люпви признаются.

Эстеву было сложно представить Морока, разговаривающим с кем-то по-доброму, и он поначалу принял это за очередные враки северянина, но однажды он сам увидел, как вожак напевал на незнакомом языке и скармливал кусочки спелого сочного яблока любимой кобылке, поглаживая по длинной бархатистой морде. Эстев не понял ни слова, только мягкий тон голоса. Морок и нежность — это не вязалось, как ночь и солнце.

— Интересно, на каком языке он с лошадьми разговаривает? — спросил Эстев.

— На поганском, — Рихард гадливо сплюнул. — Нелютском. Нолхианском.

Эстев рассмеялся:

— А тебе почем знать?

Северянин посмотрел на толстяка холодными глазами:

— Я с Айгарда. Там все есть: и Вечноосенний лес этот жуткий, и Пелена, и люти, палакающие на нелютском. И нелюти есть, только они в лесу сидят, суки.

— Ну Морок точно не из твоих краев. Он, вроде, местный.

— Как знать, — пожал плечами Рихард. — Ты разве знаешь, откута он? Я вот нет. Никто не знает, разве что Уна.

— Уна? — переспросил Эстев. — Это кто?

— Увидишь, — ответил северянин.

Когда Эстев увидел ее, то сразу пленился ее красотой. Если раньше он робел перед высокородными дамами, то теперь — перед этой странной простолюдинской с лицом богини. Многие провожали ее вожделеющими взглядами, даже Рихард вздыхал ей вслед:

— Как хороша! Повалять пы ее на сене разок тругой.

Эстев побагровел, представляя ее белое точеное тело, сплетенное со своим. Жар прилил к паху и лицу.

— Вижу, и тебе она люпа, — усмехнулся северянин. — Но мой тебе совет — не тронь ее. Руку по локоть откусит. Спит она только с теми, с кем Морок прикажет.

“Ублюдок, — мелькнуло в голове парня. — Чудовище. Бедная девушка у него в рабстве”. Сердце прониклось жалостью к рыжей красавице. Она часто посещал Цитадель, но редко задерживалась там дольше, чем на несколько часов. Однажды он набрался смелости, чтобы заговорить с Уной, и она смерила его таким уничижительным взглядом, словно он был навозным жуком.

— Не подходи ко мне, чучело, — процедила Уна, — иначе насажу тебя на вертел.

— Я претупрежтал, — сказал потом Рихард, протягивая Эстеву мех с самогоном. — Она настолько же тряная, насколько и красивая. Не про нашу честь.