Ледолом
Шрифт:
Неожиданно над Усладой загремели удары в обломок рельса, висевший у пожарного сарая. На самом верхнем порядке села по ветру качнулась косма черного дыма. Среди дымной черноты полохнул и воровато спрятался красный язык огня. Под гул железа по Усладе загрохотали телеги и бочки, где-то вскрикнула женщина; с горы к Волге испуганно пронесся чей-то теленок, залились лаем собаки. Люди с берега бросились в гору.
Горела приделанная к глинобитному силаевскому дому деревянная овчинная. Пожар потушили скоро, разнесли овчинную по бревнышку, по доске.
В сторонке на расстеленных по земле овчинах лежал Филипп. В начале пожара его, беспамятного, вынесли из овчинной. Первые подоспевшие к пожару нашли Филиппа на полу горевшей внутри пристройки, окна которой были закрыты ставнями и подперты снаружи кольями, а на двери наложена цепь с палкой в пробое. Филипп опамятовался, но не мог произнести ни одного слова: его ударил паралич. Неподвижный и безмолвный, Силаев лежал, как обрезок бревна. Из безжизненного, ничего не выражающего глаза по черной опаленной щеке одна за другой ползли крупные слезы. Выяснилось, что в это же утро из Услады, вместе с парой кровных Филипповых лошадей и наиболее ценным имуществом, исчезли Гуляш и Фимка.
Суворин не принимал участия в общей суете вокруг овчинной. В серой своей борчатке с каракулевым воротником он стоял в сторонке и только сказал проходившему мимо Семену:
— Пауки друг в друга начали вцепляться. Как бы сами себя не слопали, пока мы молчим.
На другой день Волга шла спокойнее. Между льдин кое-где уже пролегли светлые разводья. Анка и пастух конопатили и смолили лодку. Берег, как и вчера, был полон народу. Тут же прохаживался и Суворин. Он вступал с рыбаками в разговоры — одного спросит, хороши ли снасти, другого — сильно ли прибывает вода. Люди уже не сторонились его, отвечали охотно; но едва он заводил речь о пожаре в овчинной, об исчезнувших Гуляше и Фимке — умолкали.
Семен и Анка, увлеченные работой, не заметили, как к ним подошел Евграф Пилясов. Он — без шапки, лицо часто дергается. Гасилин нечаянно вскинул голову, с удивлением посмотрел на него.
— Ты чего вернулся?
— Или сразу полну лодку рыбы наловил? — пошутила Анка.
Евграф с трудом произносил слово за словом:
— Пымал… Как подъехал к тому месту, где Кубра идет в Волгу… Ну… Льдина, словно неприкаянная, крутится, а на… на…
Вокруг Пилясова собираются встревоженные люди. Подошел и Суворин.
— А на льдине, в мешке… Фх… Фхедосеич! — закончил Евграф.
Все бросились к его лодке. На дне лежит большой крапивный мешок, покрытый расплывшимися, уже вымокшими кровавыми пятнами. В просторном мешке тело Федосеича согнуто почти вдвое.
Народ сгрудился у лодки. Кто-то простонал:
— Всплыло темное дело.
— Хорониться наш Федосеич выплыл!
— Видно, сколько ни прячься, а убил — иди к ответу!
Подбежал Гаврила Сизов, бывший работник мельника Сосипатрова, а теперь заведующий мельницей. Он испуганно уставился на мешок и вдруг прыгнул в лодку.
— Родные, мешок-то ведь наш!
Семен и Суворин бросились вслед за Сизовым, едва не опрокинув лодку.
— Чей — ваш? — спросил Суворин.
Гаврила смутился, не сразу ответил. На берегу загудели:
— Ты чего замахнулся? Бей! Теперь дело ясное!
Пастух схватил Сизова за грудь, рванул к себе.
— Чей мешок?
— Наш, — признался Гаврила. — То есть хозяйский, я хотел сказать. Таких мешков на селе ни у кого нет. Хозяин… Виноват, не хозяин теперь он мне! Мельник Емельян Сосипатров тогда их сотню купил. Вот и отметина красной ниточкой сделана.
Толпа двинулась к дому мельника.
И уже ничто не могло остановить этот поток. Суворину оставалось только двигаться вместе с ним.
На шум Сосипатров вышел на крыльцо. Увидев у пастуха мешок, Емельян охнул и упал боком на ступеньки. Гасилин хлестнул его по лицу мокрой тяжелой мешковиной.
— Гад! На чьем мешке кровь?!
Сосипатров свалился с крыльца и пополз на четвереньках.
— Чья на мешке кровь?! — заорал Семен.
— Не я это! Я только мешок дал. В толпе закричали:
— В этот мешок да в Волгу!
К лежащему Емельяну с обломком кола подбежал Пилясов:
— Я сейчас на твоей шкуре покажу, как Федосеича били!
Толпа сжалась теснее, тяжело задышала. Но тут вмешался Суворин, рванул из рук Пилясова кол и отбросил далеко в сторону. А людям он сказал:
— Расходитесь по домам, товарищи! Сосипатров от своей судьбы не уйдет!
Прямо с поля примчался запыхавшийся Самсон. Он не промолвил никому ни слова, стоял в сторонке и выщипывал бороду.
После этого случая наконец-то в Усладе развязались языки.
К Суворину явился товарищ покойного деда Назара Севастьян Пронин.
— Запиши, — показал он, — когда я возвращался из волости, навстречу мне попался Федор Федосеич. А когда я подъезжал к Усладе, то видел, как поодиночке выходили за село братья Каплины…
Суворин вызвал Сергея Парфенова, хозяина колодца, в котором сгиб Окулов.
— Что же, Сергей Никанорыч, — спросил Суворин, — неужели и теперь будешь твердить — ничего не знаю?
— Теперь уж скажу, — ответил Парфенов. — Помню, вставал я в ту ночь к скотине. Видел, как вылез с моего гумна незнакомый человек в круглой шапке, а в колодце кто-то стонал… Испугался я. Никому ничего не сказал.
Заговорил наконец и содержатель пивной, древний старик Вахлай Стаканыч. Он показал о том, как братья Каплины напоили Окулова и куда-то увели его из пивной.
— Только я тут ни при чем, упаси боже! — шепелявил Вахлай.
Другие добавляли, что видели, как по вечерам у Филиппа собирались шептаться зажиточные хозяева, а Яшка в это время стоял под окном и караулил.
Теперь к Суворину усладовцы шли днем и ночью. Многое знали люди. От мира ничего не скроешь. Но говорить до поры до времени боялись…
Через несколько дней Суворин вместе с несколькими понятыми повез в Стожары связанных Каплина, Сосипатрова и кооператора Али Гафарова. На прощанье Петр Петрович говорил с Гасилиным:
— Скрутить мы их могли сразу же. Это не хитро. Сил хватит. Да вот задача… — Суворин глянул на Семена и словно осветил синими своими глазами лицо его. — Ты это на всю жизнь запомни. Народ нужно было расшевелить, поднять, чтобы он рос на этом деле, разбирался.