Чтение онлайн

— Б-бил. Не раз принимался. Обозлился еще хуже.

— Лаской попытай.

— Не дается.

Фимка задумывается, морщит низкий лоб под гладким прямым пробором. Филипп следит за каждым ее движением.

— В-волчица, чего еще надумала?

— Где уж мне с бабьим умом! — по-монашески засмущалась Фимка. И вдруг спросила: — Ты на базар в Стожары не собираешься?

— В Стожары? — тревожно переспросил Филипп. — Нет, незачем мне в Стожары. Дорога туда плохая, распутица…

— Тебе на базар надо съездить, — настойчиво говорит Фимка. — А меня домовничать покличь…

— А что от этого? Не понимаю! Только лошадей зарежу, — сомневается Филипп.

— Я с Яшкой без тебя по-бабьи обойдусь.

Филипп скорбно покачал головой.

— Ох, хитрость! Ох, в-волчица, жадюга! Да что же это такое?.. Я не п-привык шажком ездить…

На другой же день он уехал с овчинами в Стожары на волостной базар.

Фимка осталась в доме Филиппа поглядеть за скотиной, убраться, состряпать. Так и раньше бывало.

Яшка весь день, сонный и ленивый, валялся в овчинной. Гуляша не было: ушел за Волгу на охоту. Под разными предлогами Фимка не раз заходила в овчинную. Но Яшка, не сводя глаз с потолка, лежал на груде овчин.

Пришло время обедать. За столом Яшка не проронил ни слова. Уткнувшись лицом в блюдо, он шумно хлебал щи, не глядя, брал ломоть хлеба, круто солил, откусывал и покряхтывал. Фимка, подавая еду, неслышно ходила от стола к печке. Она иногда присаживалась, но не бралась за ложку, — опустив голову, с легким треском расстегивала и застегивала кнопки на груди кофточки.

Вечером Яшка ушел было на посиделки, но скоро вернулся. Сел за стол с какой-то книжкой, бродил по листам рассеянными глазами, перевертывал страницы и, наконец, сердито бросил книжку на пол, и, будто задремав, откинулся к спинке стула, зажав руки между коленями. Фимка, смиренно опустив голову, старательно вязала чулок. Порою она воровато взглядывала на Яшку.

Когда часы на стене прокуковали десять раз, Фимка положила на стол недовязанный чулок, разгладила обеими ладонями и тихо проронила:

— Спать пора.

Она ушла за спальную занавеску и долго пробыла там, что-то снимая с себя, встряхивая. Яшка с мрачным видом поднял книжку. И вот Фимка, в короткой белой рубашке без рукавов, вышла в горницу. Голой рукой она смело обняла Яшку, притянула голову его к теплой, полной груди и сказала со смешком:

— Ты что же это, сокол, говорят, жениться на мне не хочешь? Али чем не нравлюсь?

— Уйди! — прохрипел Яшка, вскочив. — Мне воля дороже!

Но Фимка, прерывисто дыша, еще теснее прижала голову Яшки к груди.

— Али стыдишься? Ты не бойся, я не обижу. Я добрая! — И она сдержанно рассмеялась.

— Уйди! — рванулся Яшка. — Ударю!..

— Ну, какой баран! — Фимка чуть оттолкнула его. — Не хочешь — не надо, я ведь не насильно.

Закинув руки за голову, напевая какую-то песенку, она ходила вдоль горницы, позевывая, потягиваясь. Яшке стало жарко. Он опять швырнул книгу и, не глядя на Фимку, начал одеваться, не попадая руками в рукава. И любопытным и враждебным взглядом Фимка следила за каждым его движением.

Яшка вышел на улицу. Он постоял у двора: кругом сыро и темно, потом бросился к окну, припал, заглянул внутрь. Фимка стоит перед зеркалом, причесывая волосы. Как во сне Яшка побрел обратно в дом.

В сенях его встретила Фимка и, зябко подрагивая, прильнула:

— Вернулся! Иди скорее…

Яшка слепо шагал за ней, задевая плечами стены. В горнице он схватил Фимку и, как тогда отец, потащил ее за спальную занавеску. Лениво отбиваясь, Фимка шептала:

— Тихонько, тихонько, бычок! Ребра поломаешь…

И вдруг в незапертых сенях отчаянно загремела щеколда. Фимка метнулась из-за занавески. Очень спокойно, совсем по-хозяйски в горницу вошел Гуляш. В полусвете привернутой лампы он ощерился на Яшку злобной улыбкой:

— Сладко? С новобрачной тебя, Яков!

Едва не сбив его с ног, растрепанный Яшка опрометью кинулся из горницы.

В угрюмом молчании Гуляш сидит за столом, исподлобья взглядывает на Фимку, и через обычную лень и сонливость в глазах его вспыхивает ненавистная усмешка. Угловатый, несуразный, он похож на какую-то злую колючую морскую рыбу, неожиданно вытащенную из глубины на берег.

Фимка лежит в кровати, кутается в одеяло. Занавеска отпахнута, и Гуляш видит круглое, виноватое лицо Фимки, как бы масленое от неостывшего возбуждения.

— Стерва! — горько сказал Гуляш. — В этой твоей бесстыжей безрукавке тебя бы, сучку, выгнать сейчас на мороз, привязать к столбу и облить водой. Так в Сибири делают… Ах, какая стерва! — Он изумленно качает квадратной головой. — Сказала — подумаю, а сама втихомолку ка-акие дела делает! Да в нашей блатной жизни за такие дела из самой последней марухи решето бы сделали… Ай-яй-яй! Честная женщина!

Фимка встает, накидывает через голову юбку, поправляет перед мутным зеркалом волосы. Она садится рядом с Гуляшом на лавку, обнимает его за широкие плечи:

— Ну, хватит! Я больше не дурю. Вижу — твоя сила, твое право. Давай про дело говорить. За твою смелость и храбрость, может, и полюблю тебя. — Вдруг она испуганно взглянула на его сложенные на столешнице руки. — Что это у тебя под ногтями будто кровь?

Гуляш поднял ладони к свету.

— Что это? — вцепилась Фимка в его плечо.

— Утром курицу резал, — усмехнулся Григорий.

Фимка осторожно гладит широкую его спину, потом как бы нечаянно снимает с Григория кубанку и видит: ото лба и почти до самого затылка на голове Гуляша пролегает безволосый шрам, похожий на отвратительный пробор.

— Где это тебя так избедили, несчастный?

— В Сибири, по коневому делу…

— Лошадей, что ли, воровал?

Гуляш бормочет что-то непонятное.

— Скажи погромче, — просит Фимка.

— Это я по-нашему, по-шалманному, — объясняет Гуляш. — По-русски, значит — другие воровали, а я продавал. Ну и поймали. Чалдоны бьют — не то что здесь. Здесь гладят, а не бьют. В Сызранском уезде меня на бахчах за картошку в голодный год били. Так разве это бой! Вот кузнецкие татары здорово бьют. Но им до чалдонов — как земле до небес. У чалдона и украсть лестно. Риск! Эх, Сибирь!

Фимка внимательно приглядывается к нему.

— Ты, я вижу, пожил?

— Будет тебе чего в бессонные ночи послушать.

— А ты дальний?

— Самарский. Про Саню Сонного слышала? Нет? Меня в Самаре знают. В Сибирь к Колчаку при учредилке ушел. В гражданскую — по разведке занимался.

Фимка восхищенно всплескивает руками:

— Рисковый человек! Я сама рисковая.

— Мужик в риске дурак, — с затаенной обидой в голосе отвечает Гуляш. — Баба рискует умнее. За это я тебя и присмотрел.