Чтение онлайн

— Мы понимаем, за что враги хотят погубить нас, — не слушая, продолжал Семен. — Не за золото, не за серебро, как некоторые думают, — напомнил он с прежней обидой. — У нас, кроме чистого сердца, никакого капитала нет.

Суворин, опершись руками о стол, поднялся во весь свой рост, сказал внушительно:

— Слушай, горячая голова, не путай ты меня и сам не путайся. А тебе известно, какой по Усладе слушок пущен? Будто шел Пряхин в волость с крупными общественными деньгами, налоговые суммы, что ли, понес. Надо же выдумать такое! И как будто из-за этих денег его и прихлопнули. Кому-то выгодно так дело представить. А что доказывал Яков Силаев? Дескать, Воеводина по личной злобе клевещет на него. По той же злобе и покойный Назар Климов заявление подал. Надо это проверить? Надо эти слухи в народе разбить, чтобы люди поняли, из-за чего идет борьба? И чем больше вас сердят мои вопросы, чем громче вы возмущаетесь и шумите по селу из-за этого, тем лучше. Тем скорее народ разберется — где сплетня, где правда. Сердитесь крепче — я человек терпеливый, да и на пользу этот ваш шум.

— Понятно, — успокоился Семен. — Я примерно догадывался. А все-таки прямо бы нам сказали об этом? Или не доверяете?

— Успею я с вами наговориться, Гасилин. Никуда от нас это не уйдет. Да и что вы мне нового скажете? Только то, что я уже знаю?.. — Суворин вдруг стукнул кулаком о бревенчатую стену — и гул прошел по комнатушке, казалось, вся она вздрогнула. — Вы лучше вот это помогите мне прошибить! Молчат…

— Испуган народ, — подтвердил Семен.

— То-то и оно! — Петр Петрович опустился на табурет, придвинул к себе бумаги, сказал прежним почти безразличным тоном: — Идите уж. Понадобитесь, попрошу.

Прямо от Суворина Семен зашел в кузницу к Порохину, потом к рыбаку Пилясову, обоим твердил одно и то же:

— Вы что же языком плохо шевелите? Резать надо! Что знаете, что подозреваете, — все выкладывайте. Или боязно?

Кузнец огромными клещами выхватил из горна раскаленный до вишневого цвета лемех, сунул в кадку с водой и сквозь свист и шипенье остывающего железа, весь окутанный теплым паром, прогудел:

— Обдумываю. Тут с кондачка нельзя. Сунешь руку в кипяток — ошпаришь. Сперва остудить надо… Дуй! — зыкнул он на зазевавшегося у мехов подручного мальчишку.

Пилясов чинил в избе старые сети, неуловимо быстро орудуя липовой иглицей, говорил:

— Подозрения выкладывать легче всего. А он их — на бумагу. Из бумаги не вырубишь. Нет, только самые крепкие факты нужны. Подбираю.

Вечером Гасилин навестил Анку. Долго мялся, собираясь что-то сказать, но не решался. Анка начала первая — взяла его за руку, прямо посмотрела в глаза:

— Ну, надумал, Семен?

Пастух смущенно усмехнулся:

— Что же, хозяйка, можно бы и порыбачить. Сколько платить собираешься?..

— Что поймаем — вместе, что упустим — пополам, — отшутилась она. — Заходи, снасти будем в порядок приводить…

— Ряда сходная. Да вот приезжий этот… Помочь надо ему, вызвать может.

— Что толку в твоем приезжем, — сердито нахмурилась Анка. — Ходит по Усладе, старые сплетни собирает. Вырос велик, а ума не накопил.

— Нет, он дельный мужик, — не согласился Семен.

Он хотел было передать свой разговор с Петром Петровичем, но Анка перебила:

— Не завтра же поедем. Сказано — снасти надо подправить. Успеешь с ним повидаться.

Теперь они по целым дням копошатся над дедовскими снастями. С непривычки Семен работает неумело. В ладони ему то и дело впиваются удочки, он ругается, сосет из ранок кровь. Снасть у него переплетается в чудовищные узлы. Анка посмеивается над ним, а пастух сердится, глядя на ее проворные тонкие пальцы, быстро мелькающие между удочками.

— Дело хорошее, — как бы оправдываясь, говорит Семен. — Наловим артели рыбы, пока пахать не начали. А начнут — и я за плуг попробую стать.

Анка вызывающе бросила ему:

— Поедем с тобой на старые места, где мы с Яшкой встречались. Должно быть, еще трава на тех местах не выросла…

Семен беззлобно отбивает удар:

— Значит, часто ты ходила плакать на эти места, если трава не растет; значит, твоими слезами траву выело…

— Брось кусаться, надоело! — рассмеялась Анка.

— Я тоже об этом говорю.

Перед солнечным восходом тронулась застоявшаяся Волга. В рассветной синеве между берегами слышится сухой треск. Льдины громоздятся друг на друга, яростно лезут на берег. Подрезанные льдинами, сползают в воду гуменные плетни, ометы соломы, а местами даже бани и сараи нерадивых хозяев. Пенясь и крутясь между льдин, вода валом захлестывает левый песчаный берег, подтачивает крутой правый, усладовский. Яр дает трещины. С тяжелым гулом обрушиваются глиняные глыбы и шлепаются в воду.

На берегу радостно суетятся рыбаки. Они из-под руки смотрят на взлохмаченное, волнующееся ледяное поле.

— Пошла, кормилица!

У лодок дымят костры, тянется черный, смолистый дым, стучат молотки по днищам перевернутых лодок. По гумнам мечется встревоженная скотина. То и дело раздаются крики:

— Мужики, пособите плетень оттащить!..

— Баню, эй, баню веревкой закрепи — сейчас льдиной срежет!.. А сверху, как громадные белые градовые тучи, надвигаются большие ледяные поля. На грядах они мелеют. Следующие с храпом и треском лезут на них. Растет косматая, шевелящаяся гора. Вскоре островершинная ее папаха с грохотом рушится, рассыпаясь в мелкую кристаллическую труху. Маленькие круглые льдины взбешенными овчарками крутятся взад и вперед по сувотям. Люди снуют с баграми и веревками по берегу.

— Баржу тащит! Давай лодку!

— Сунься-ка, иди! В порошок изотрет.

Пастух и Анка вышли на обрыв. Снизу бьет в лицо, развевает волосы теплый густой ветер. В горах над Усладой взволнованно шумят воскресающие леса. На востоке медленно встает огромное солнце, играет на зеленоватом ледяном крошеве. Желтоватая вода пахнет острым, крепким запахом. Внизу и вверху — насколько глаз хватит — шевелится живое, взлохмаченное поле.

Пастух вдыхает всей грудью прохладный весенний воздух, до боли жмет Анкину руку.

— Ломает! Идет ледолом! Старый лед пошел погибать на Каспий. А на смену ему идет полая вода. — Семен кричит радостно и возбужденно: — Анка! Эх, в Усладе тоже ледолом! Старое трещит, трется в порошок. А новое, Анка, хлещет в берега.

Она не отнимает руку, только шевелит своими тонкими холодными пальцами, сдержанно смеется, словно в горле у ней булькают и перекатываются звонкие, отшлифованные волною камешки.

— Тише! Чего ты кричишь? Будет все по-нашему. Понял?

Внизу столкнулись две громадные льдины, запрудив Волгу. Одними концами они вылезли на берега, другими вцепились друг в друга. На них хлынула ревущая орава льдин. В треске, гуле и крошеве на несколько минут вздыбилась шевелящаяся ледяная гора. Пастух указал на большие сцепившиеся льдины:

— Филипп с Каплиным не пускают! А вон судебный секретарь крутится около них.

— Прорвет! — уверенно говорит Анка.

К ним подошел улыбающийся Евграф Пилясов.

— Поехали! К вечеру по разводью зальюсь.

— Завтра и мы, — отозвалась Анка.

— Сколько вас? — подмигнул Евграф.

— Трое!

— Ты да сын… А кто третий?

Пастух отошел в сторонку. Анка нахмурилась было, но сейчас же просветлела всем лицом:

— Весельника себе наняла…

— Счастливого лова! — прокричал Евграф. Обутый в высокие, до пояса, кожаные бахилы, поблескивающие на солнце смолою, он идет к своей лодке.