Ледолом
Шрифт:
У двора Гордея Конушкина собралась толпа. Богомольцы сворачивают туда н, позабыв о церкви, остаются вместе с другими. Конушкин только что вернулся из города, пригнал четырех лошадей и привез два плуга для артели. Кони, хоть и притомились за дорогу, но по всему видно, что молоды и резвы. Они стоят в ряд, привязанные к плетню. Мужики хлопают лошадей по крутым спинам, осматривают новенькие плуги, поблескивающие заводской смазкой.
— В самой Москве сделаны, — гордо объясняет Конушкин, — на славном Люберецком заводе. К осени обязательно трактор схлопочу.
Подошел Авдей Тулупов, сдержанно прикрикнул на людей:
— Чего толпитесь? Эка невидаль! Пишитесь с нами, тогда и разглядывайте сколько захочется. Гордей, куда ставить будем?
— У меня во дворе тесновато, — отвечает Конушкин.
— Веди ко мне, места хватит. Повернем мой двор на артельный, — все равно скоро ломать. Расступись, люди!
Толпа раздается неохотно. Слышится говор:
— Видать, пойдет у них дело. Вон как вцепились.
— Хороши лошадки!
— Придется на поклон к Гордею идти. Вот отстою обедню, посоветуюсь со старухой — и в добрый час.
— А чего — к Гордею? — возражают в толпе. — К пастуху надо сначала, он всему зачинщик.
— Кто там сказал — к пастуху?! — переспрашивает Тулупов, выпрямляясь. — Что он для вас — последний человек? К нему надо уметь идти. Тропки надо искать. Понятно? Не так просто!
— Что это за личность, чтобы не так просто?
— А вот такая же, как я! — крикнул Авдей. — Разойдись, прошу! Гордей, заводи лошадок.
В этот час в сельсовете еще пусто. Пригретый сквозь запыленное окно солнышком, пастух за всю неделю отсыпается на столе. Голова у него свесилась через край стола, и к лицу прилила кровь. Он буйно храпит, и во сне мускулы его лица подергиваются.
Дежурный исполнитель, молоденький парень, метет пол облезлой жидкой метлой. Надувая барабаном щеки, он брызжет водой и делает на полу грязные разводы.
Вошел рыбак Евграф Пилясов, остановился у порога. Он чем-то встревожен, мигает чаще обычного. Левую руку Евграф сунул за подпоровшуюся подкладку пиджака, а правой показал исполнителю на пастуха:
— Разбуди, что ли!
— Жалко! — отвечает парень. — Все сидел да думал, только на свету забылся…
— Об чем думал-то?
— Не сказывал. Дум у него много. Видать, хороший человек попался. Забота у него о нашем брате большая.
Рыбак опустился на скамейку, низко свесил голову, все еще не вынимая руки из-за подкладки.
При звуке голосов пастух проснулся. Он одним махом соскочил со стола, стукнул друг о дружку каблуками сапог, зажмурил глаза, потянулся и спросил про то, что, видно, мучило его во сне:
— Федосеич притопал?
Евграф встал со скамейки, переступил с ноги на ногу. Правая щека у него дергается, рука судорожно шарит за подкладкой.
Пастух расстегнул ворот рубашки и начал, отфыркиваясь, плескаться водой над ведром, потом жестко вытер лицо чистым полотенцем из мешковины.
— Что нового, Евграф? Конушкин приехал из Сарыни?
— Конушкин-то приехал… Тут другое дело…
Евграф молча кивнул на исполнителя. Пастух сразу же насторожился, сказал парню:
— Митенька, отнеси повестку, да не очень торопись.
Когда остались одни, Семен набросился на рыбака:
— Ну, чего секреты разводишь?
Тот вынул из-за подкладки бумажку, склеенную хлебным мякишем, подал Семену, а сам отошел в сторону. Пастух торопливо расклеил бумажку, глянул:
— Где взял?
— Сам лично мне в руки отдал и просил тебе передать…
— Пришел, значит?! — радостно вскричал Семен.
— Да нет, не пришел.
— Ничего не понимаю.
Пастух взъерошил волосы, поднес бумажку ближе к глазам. Прочитав, бессильно опустился на лавку, где только что сидел Евграф. Зубы у Семена стучат как в ознобе. Справившись с собой, он укоризненно сказал рыбаку:
— И ты не принес мне раньше! Ведь я бы не сказал, что ты мне ее отдал. Дело совсем по-другому было бы. Я бы сам за тысячу верст украдкой пошел провожать его.
— Не приказывал он, — тихо ответил Евграф. — Вроде как бы духовную оставил. А разве можно духовную до время читать? Я ему присягу на кресте дал.
Скомкав бумажку, пастух бросил ее под ноги.
— Зря кинул. Это ведь заместо живого человека осталось.
Семен взахлеб набрал воздух в грудь и не сразу смог выдохнуть, словно сдавило горло. Потом нагнулся, поднял записку.
— Это верно! — И уже спокойно сказал: — Иди зови Дерябина.
А вернувшемуся исполнителю крикнул:
— Беги к Ванюшке Чеботареву — пусть сейчас же созовет комсомольцев. Да поторопись теперь!
Оставшись один, Семен развернул бумажку, прошептал, гладя ее:
— Погубили! Зачем тебе было так делать? Ну, мы плохо поступили, что послали тебя. Так ты-то для чего сам сунул им голову в пасть? Вот и отхряпали.
Записка была от Федосеича. Наполовину славянскими буквами он писал:
«Ты на меня, Семушка, не серчай и не обижайся, я век прожил, ты не бойся, они меня не догонят — я бегун. Ты меня, Семушка, в четверг по-темному посылал. А я не послушался, по-своему надумал. Я так сделал и рассудил. Я уж давно заприметил — они за каждым моим шагом подслеживают, на двор пойду — и то следят. Ага, думаю, тут я вас и подрежу. Вот так я и сотворил. Вышел в четверг не на Большую дорогу, а на Маленькую, на Кубру. И не собираюсь в путь отправляться, а только хочу их испытать и свои мысли проверить. И верно. Выбрался за гумны, гляжу — хлоп! — мне двое наперехлест — Гурка и Самошка Каплины. «Ты куда, старик?» — «На богомолье», — говорю. «Рано, говорят, весной надо». — «Не ваше собачье дело», — отвечаю. И повернул домой. И тут окончательно сообразил: теперь тропка у них и у меня протоптана. Если будут меня караулить — то только на Маленькой дороге. Ну и пусть. Того нам и надо. Значит, пойду я не в четверг, а в пятницу. И они, Семушка, завтра пустятся ловить меня вдогонячку. Но я не поддамся. Против них, дорогой Семушка, будет еще одна доказка: раз ловили, стало быть, думали недоброе сделать. А если, господи помилуй, они меня словят, живу не бывать. Я на это иду. Но если догонят, то тебе это письмо опять хорошим козырем будет. Ты это письмо не потеряй, обязательно власти в руки дай. Помилуй бог, — пымают они меня. Я рад, Семушка, для бедного люда на затычку пригодиться. Только ни за что не пымают. А ты на Евграфа тоже не серчай, он мне крест целовал, — отдать тебе письмо тогда, если обо мне десять дней слухов не будет. Я высчитал — за десять дней обернусь в оба конца. А если не обернусь, помилуй бог, — значит, они меня пымали. Значит, народу будет от меня доказка.
Еще добавлю, позабыл совсем: если, помилуй бог, меня искать придется, то ищите около Кубры. Я опять же этой дорогой пошел. Прощайте и еще раз прощайте».
Сельсовет наполнился народом. А Гасилин все сидел, закрыв лицо руками. Потом встал, встряхнулся и сказал: «Пошли искать». И люди заметили, что у него впадины глаз красные и мокрые.
Комсомольцы и члены сельсовета отправились на розыски Федосеича. На Кубре к ним присоединилась группа геолога Аверьянова. Шли цепью, саженях в десяти друг от друга, по берегам речки, по налившемуся синевою льду; шли полем, останавливаясь у каждого бугорка. Подойдя к лесу и в самом лесу начали даже кричать. Словно в насмешку, отзывалось эхо. За десять минувших дней четыре раза падал снег. Следы борьбы и крови растаяли и мутными журчащими ключами сбежали в Кубру. Крики Федосеича и говор его погубителей унеслись в мертвые белые просторы усладовских полей, заплутались бесследно в темном лесу.
Искали до сумерек. Потом все собрались на талом бугорке, угрюмо разлеглись, расселись и закурили. Рядом вилась Кубра, распухшая, синяя, словно утопленник. Полыньи стали широкими, водой и солнцем лед возле них изъело, как кипятком сахар.
Кто-то нарушил молчание:
— Баграми бы в полыньях пошарить…
— Где там! Если что — течением утащило. Да и к полыньям теперь боязно подступиться.
— Тут могила верная.
На обратном пути пастух отозвал в сторонку Дерябина и Конушкина и сказал Самсону: