Чтение онлайн

Мельник тяжело опускается на прежнее место, испуганно машет руками:

— Не надо, не читай. Верю.

Старик Каплин все время порывается встать и заговорить. Выбрав минуту, он визжит:

— Воры! Грабители! Совесть с грибами съели! На хрест ногой наступили. Умирать ведь будете. Налог платим, повинность справляем. Куда? Зачем? Все в ваши утробы!

Слушая его, Тараканов улыбается:

— Кончили вы, старый товарищ Каплин? Слушайте мое выступление. Налог, вы говорите, плачу? Вот тут у меня записано… — водит он глазами по книжке, — сто двенадцать рублей тридцать две копейки вы налогу заплатили. А сколько вы засевали вместе со скрытой испольщиной? Сколько у вас работников, кроме сыновей? Что с вас за это в пользу государства причитается?

— Нет земли! — топает ногами Никиша. — Я в старое время по семьдесят десятин засевал, а теперь меня на трех посадить хотят. Это разве порядки? Так ли я говорю, сыновья?

Братья, как быки, наклоняют головы.

— Чего вы головы клоните! — надрывается Никиша. — Кричать надо, чтобы весь свет слышал про неправду!.. Дело ли я говорю?

— Дело! — громыхнули братья так, что дрогнули стекла.

— Тише! Накличете беду, — упрашивает Тараканов.

Но Никиша, вскочив с места, прыгает около стола:

— Не могу тише! Жить нечем! Грабят! Душат!

На пороге вдруг очнулся писарь Петр Иванович, заворочал глазами:

— Никишка, замолчи и сядь! А то сейчас морду бить буду.

Братья Каплины молчаливо переглядываются и начинают сжимать и разжимать громадные чугунные кулачищи.

В окно стучит Яшка:

— Уймитесь, все слышно…

Дождавшись тишины, Тараканов торжественно продолжает:

— Я не для того говорю, чтобы жуликами нас всех обозвать…

— А то кто же мы! — закатывается звонким молодым смехом Окулов. — Всем синклитом можем в тюрьму засесть.

— Я к тому вас зову, — не слушая его, продолжает Тараканов, — чтобы всем из беды сообща выходить… — Он поднимает палец кверху и говорит строго, почти сурово: — Тише! Внимание! Председателя оставить старого надо, вот в чем главное спасение. А там время пойдет, картинно выражаясь, своей походкой, все воровские следы сотрет. В Совете книги, в кооперативе книги. А книги — не скрижали господа бога, с ними надо посмелее. Умеешь писать, умей и зачеркивать, — должен уметь также и подчищать. При старом председателе этой наукой заниматься можно-с…

— Голова! — с восхищением восклицает Окулов.

— Ему верьте, — показывает Филипп на Тараканова, — он н-научит…

— Слушать надо! — строго обрывает Игнатий. — У кого есть сватья, братья, кумовья — не брезгуй никем, до двенадцатого колена всех на перевыборное собрание тяни. С кем не в ладах, к этому времени помирись, задобри его, чтобы он руку тянул, когда ты тянешь. Каждый — на своей улице должен быть коноводом. Каждый — свою улицу веди. Где надо, припугни. Где надо, пообещай…

На этом месте Тараканов прервал свою речь и попросил квасу.

Пил он долго и жадно, забыв свои советы о вреде холодного кваса. Потом, аккуратно взяв обеими руками за углы платок, расправил его и вытер лицо.

— Да-с, пообещай, помирись, приласкай. Теперь людей одним испугом не возьмешь. Не то время. Людишки горло научились драть. А вы, извините великодушно, что делаете? По-прежнему через коленку гнете, ломаете. Нет, не та сила должна быть. Вот ты, мельник…

Сосипатров, заслушавшись, от неожиданности вздрогнул, вскинул голову.

— Что у тебя этими днями на мельнице произошло? Чуть ли не побоище! Дерябин на тебя с кнутом лез, а ты грозился пса с цепи спустить. Это как называется?

— А чего они к весам подступают? — угрюмо пробасил мельник.

— А ты подпусти, объясни. Зубами скрипи, но добром объясни. — Тараканов сморщился в усмешке всем своим рябым широким лицом. — Залезать в чужой карман надо ласково, чтобы человек не услышал. Или взять тебя, Али Хусаинович. Ты к чему этой гирей замахивался? Да на кого! На Авдея Пахомовича Тулупова! — Игнатий поднял вверх палец. — Усладовский Соломон — мудрец! Министерская голова! Да он на тебя полсела натравит… Если уж не можете таких чародеев задобрить, так оттесните их в сторонку, не злобьте.

— Не намахивались мы гирей, — оправдывается Гафаров, — только остраскам давали.

— А зачем, спрашивается, стращать? Тулупова не испугаешь, только врага наживешь. — Тараканов повернулся к Филиппу: — И к вам упрек, Филипп Парфенович! Что вам, землишки не хватает? Пол-огорода у Корнилки Лущилина, извиняюсь, оттяпали. Вот он и верещит в Совете и точит на вас язык.

— Д-да, зря польстился, — признался Филипп.

— Дальнейшего попрошу вашего внимания, — продолжает Тараканов. — Все эти неразумные выходки следует поскорее исправить, загладить. Что касается выборного собрания, то надо держать себя там умненько-с. Господи и пресвятая богородица, упаси в сильный разрез идти. Пастуха Гасилина будут в Совет предлагать, руками и ногами соглашайтесь. Парнишка он горячий, но беден. Очень беден-с. Не деньгами, так водкой возьмем. Не водкой, так, простите, бабами-с. Но когда до Анки дойдет, тут — на дыбы-с! На дыбы — и ноги через оглобли!

— Какую это Анку?

Тараканов смотрит в книжку.

— Бакенщика внучка. Анна Прокопьевна Воеводина.

— А, это гулящая сирота!

— Во-во! В точку! Она — гордячка. На Филиппа Парфеныча в большой обиде. Ничем не купишь: ни крестом, ни пестом, ни деньгой, ни сумой…

— Не пройдет! — успокаивает дед Никиша. — Ославила она себя.

— Мало. Еще больше надо ославить, чтоб порядочный человек ее за улицу обходил. Чтоб у всех в ушах от славы ее звон стоял.

Гафаров взметнул бровями:

— В нашем родном губерням — святой обычай: сырым яйцам надо пить, в скорлупу дегтем наливать, воском трем. Ударям яйцам в стену избы. Готова слава. Мы так и сделали. Человека для этого нашли.

Игнатий в волнении протирает очки. Неверной, качающейся походкой писарь Петр Иванович подходит к столу.

— Мне! — перепойно хрипит он. — Мне ее, окаянную, дайте. Глаза с корнем вытащу! Ох, она мне…

Тараканов испуганно отмахивается от него платком:

— Крайняя-с мера, нужды пока нет.

Никиша Каплин крестится, плаксиво причитает:

— Душу губить хотите! Греха не боитесь!

— Плачь громче, дедушка, а то не услышат, — подзуживает Окулов. — Что им душа, была бы мошна.

Тараканов измученно опускается на лавку:

— Ну и народец! Нигде такого не видел… Еще бы кваску, Филипп Парфеныч. Уморился, хоть рубашку меняй…

От Игнатия кружка пошла из рук в руки. Филипп тихонько стучит по столу, предупреждает:

— Чтоб — ни одна душа! Смерть ведь!

Все по одному расходятся. Остается только Игнатий Тараканов. Сидят они с Филиппом и шепчутся до первых петухов. Уходя, Игнатий шуршит кредиткой.