Чтение онлайн

Он помолчал, рванул прут и, словно про себя, тихо кончил:

— Человек несколько придут, а больше не жди. Да ведь тебе больше-то и не надо. Гляди, своих огольцов сколько приплыло.

— А надежные придут? — беспокоится Семен.

— Самые отменные, — усмехнулся сторож.

Пастух бегает из угла в угол. Федосеич, оторвавшись от корзины, насмешливо встречает и провожает его глазами.

— Чего рыщешь? Сколько шагов намерил? Эх вы, защищальщики батраковой нужды! Надо было сперва соломки припасти, потом печь топить. Вот теперь и не выходит ничего… Тю-тю!.. Погляди на них, у них поучись. Они заранее потихоньку дела делают, как в хозяйстве, так и тут. Вот они вам расчешут гриву на перевыборах.

Пастух остановился около него и с болью закричал:

— Ты на кого плюешь? Кого грязнишь? Сам себя!

— Нехорошо, дедушка, — упрекнула и Анка.

— Тю-тю!.. А я-то про что? — удивленно уставился на них Федосеич. — Я-то что, из другой глины, что ли, сляпан? Кабы из другой, так корзинками не кормился бы, а может, — он указал на место Окулова за столом, — на этом стуле сидел.

— Ну и смеяться над самим собою не надо, — уже спокойнее сказал пастух. — Учиться надо, чтобы лучше, чем они, делать.

Федосеич машет обеими руками:

— Мне… тю-тю!.. опоздано! Вы учитесь, а я — так, куда-нибудь на затычку для дела пригожусь.

Ребята молча слушали этот разговор. Лица у всех серьезные, озабоченные.

Вдруг в сенях зашаркали ногами, загремела дверная цепь. Пастух даже вздрогнул от неожиданности.

Вошел Самсон Дерябин — дядя Хрящ. На нем знаменитые высокие белые валенки с красными разводами. Он снял облезлую шапчонку, встряхнул жидкими сухими, чуть рыжеватыми волосами, не спеша выбрал длинными пальцами сосульки из реденькой бородки и только после этого спросил:

— Зачем звали?

— Будто не знаешь, — укоризненно ответил отцу Сергунька, — не можешь без притворства.

— А, делегат! Ты уже здесь? Может, и знаю, а спросить лишний раз не вредно.

— Погоди, сойдутся, поговорим, — отозвался пастух.

Дядя Хрящ поводит длинным, с горбинкой и синими жилками носом.

— Чем пахнет, дядя? — пошутила Анка.

Хрящ подозрительно смотрит на нее и бурчит:

— Пахнет тем, что если будем ждать, то еще больше состарюсь…

Он растягивается во всю длину на лавке, задрав вверх свою козлиную бородку.

— Э-эх! На этой лавке меня белые пороли. Потеха!..

— Что ж, еще хочется? — Анка сводит брови.

— О-очень даже! — блаженно щурится Хрящ. — Как вложат, как втянут! Маменька ты моя родимая, сласть!..

Пастух сжимает кулаки. От злобы и обиды он не может вымолвить ни слова и только передергивает в поясе узкий ремешок. Наконец он говорит сипло:

— Я овцам и то больше для острастки кнут ношу, не бью. А ты… Срамота! Десять лет прошло, а он про порку…

Хрящ насмешливо пропускает сквозь пальцы бороденку.

— Да я не про кнут, чудак человек! Я — про шомпола. Кнут пустяки… А вот тонким железным шомполом кы-ык жахнут! Кы-ык вложат! Пристанет, не отдерешь…

— Тьфу! — яростно плюет пастух.

К нему подбегает Сергунька, отводит в угол, шепчет:

— Ты его не слушай. Он всегда так, не может без насмешки.

Хрящ приподнимается, садится на лавку.

— Ты чего шебаршишь? — сурово спрашивает он Семена. — Чего бегаешь да на пол плюешь? Ты спроси: за что пороли? Когда пороли? Ты еще в пеленках лежал, когда нас били. Федосеич, скажи ему, за что тебе передние четыре зуба выставили. Скажи ему, когда меня на лавку клали!..

Оторвавшись от корзинки, Федосеич считает по пальцам.

— Кажись… тю-тю!.. летом в восемнадцатом годочке! За то, что с матросом Рыкуновым Филиппа Парфеныча потрясли. Потрясли, да мало. Душу оставили. Вот он и раздышался, распух.

— Чего ж ты сейчас так?! — метнулся к Хрящу пастух.

Хрящ теперь заговорил зло и резко, размахивая руками, как мельничными крыльями, то ложась на лавку, то возбужденно вскакивая с нее:

— А то, что опять в пору на лавку ложиться. К тому идем. Кто в Совете? Чего делают в Совете? Окулов в Совете? Бедняк? Правильно! А печать у кого? У Филиппа. Факт! А подпис на бумаге чей? Филиппов. Факт! Чью линию гнут? Филиппову. Эх вы, борцы!.. Мы-ста, да я-ста… консомол — Иван Чеботарев. Бога на свалку, хрест под левую пятку. Это не трудно. Я, может, раньше тебя хрест наотмашь закинул! А ты вот скажи мне, кто у народа заместо хреста на шее висит? Филипп! Ого, это маленько потяжелее будет! А где ты был, когда этот хрест на нашей на шее повис?

— А ты чего комсомольцев одних оставил? — защищался Ванюшка.

— Он только прежней своей храбростью любит хвастаться, — поддержал друга Сергунька.

Во время этого спора один за другим в Совет вошли кузнец Порохин и рыбак Евграф Пилясов. Опершись плечом о косяк, кузнец свертывал папироску и внимательно слушал Хряща, утвердительно кивая головой. Рыбак спрятался подальше в угол. Порохин — кряжист, весь зарос волосами; руки у него — в сплошной шерсти, даже из ушей и ноздрей торчат волосы. Рыбак — безус. Низкорослый и худощавый, он часто подмигивает левым глазом и торопливо проводит языком по тонким синеватым губам.

Потом явился Корнил Лущилин. Он огляделся с хитроватой прищуркой, стал в сторонку, — дескать, помолчим, послушаем, что другие говорят. Но не утерпел и спросил:

— А Тулупова Авдея позвали?

— Ты без него шагу со двора не можешь шагнуть, — проворчал пастух.

— А как же, — согласился Корнил. — Сосед, умственный…

— Заходил к Тулупову? — крикнул Хрящ Федосеичу.

— Да ведь не приказано было, — жалобно отозвался сторож. — Наше дело — кого велят, того и покличем.

— Не приказано! А сам не мог догадаться? Ведь Тулупов скажет слово — и полсела подымется. Вот так у нас и получается: слов — целый воз, а догадки — маленькая тележка.

— Уймись, — успокоил Лущилин. — Я по дороге зашел и позвал его.

— А он что?

— Не знаю. Молчит. У него — своя забота. Чего-то с постройкой не ладится.

Дядя Хрящ выдернул волос из бороденки, похрустел на зубах, зло выплюнул и опять принялся зудить Ванюшку:

— Товарищи! Борцы-пролетары!.. Зелен ты — до консомола… Мы вам, товарищи, спектакль разыграем — про злого кулака, про доброго бедняка. Кулак — дурак, а бедняк — умный. Кулак — с самогонкой, а бедняк — с книжкой. И вот бедняк ловит кулака и ведет в милицию. Куриная слепота! Или ты не знаешь, что кулак сам очищенную пьет, а самогон бедняк лакает. Тут кровь и слезы, а он прибаутки!..

— Без агитации тоже нельзя, — оправдывался Ванюшка. — А я тут при чем, если такие пьески пишут?

Кузнец крепко затянулся папироской и вместе с выдохом дыма густо сказал:

— Палое дело, на все четыре ноги куют и имя не спрашивают.

— С чужими плетнями как со своими обращаются, — вставил Лущилин.

Подмигивая и ерзая на стуле, из угла неожиданно звонко откликнулся рыбак Пилясов:

— Как рыба об лед!.. Весь улов будущего года я уж Филиппу запродал, а хлеб съел. Сетки надо менять, лодку менять. А я с чего возьмусь? С чем выеду? Погибель!