Чтение онлайн

— Ну что ж, — краснеет тетка Марья, — место ведь не проспал…

— Я уж не знаю — проспал или нет. Видела только, как муж тебя колошматил да приговаривал: «Вот те за масленщиков новый платок, вот те за три фунта его подсолнечного масла». А ты, Дуняша, спрячь язык за щеку. Вместе у Каплиных на свадьбе пировали. Кто это с чужим молодым да холостым под сарай ходил, пока пьяный муженек спал?

Румяная Дуняша добродушно смеется:

— Ну и досталось мне после за этого молодого да холостого!

— То-то и есть, — разошлась Павлина. — Чего грех таить, не всякая из нас с любовью мужа принимает, не всякая с ним с радостью под венец шла… Кого насильно смолоду выдали, кого нужда понудила… А сердце у всякой, пока молода, играет — ласки просит… Дай, конечно, бог, чтобы у каждой в доме мир и любовь были, как вон у Марфы. А нет мира, уходи по-честному. Да ведь не всем счастье задается, не всякая смелости находит, чтобы уйти.

Женщины слушают, примолкнув. Анка, пользуясь тишиной, серьезно говорит:

— А я вот хочу по-другому жить. Женскую нашу долю искать. Ошиблась — и хватит. Хочу сама себе казаком быть. А уж если найдется человек, то чтобы — накрепко, навсегда. И — ни он мне не начальник, ни я ему не госпожа.

— Пусть тебе удача будет, — вздыхает Павлина. — Только надолго ли твоего казачества хватит? Есть, пить захочешь…

Женщины сочувственно кивают, поддакивают:

— Не ты первая нашу долю ищешь. Ее кощей в сундучок да в яичко запрятал. А ключ от сундучка в море бросил. Лет двенадцать тому назад одна смелая, вроде тебя, искала, искала да в Волгу вниз головой и кинулась. Нашла теперь, успокоилась…

— Ну, я плавать хорошо умею, не утону! — отвечает Анка. — И времена теперь другие. Я слушаю вас и думаю: ключ-то ведь у каждой из нас в кармане…

— Да ну, как же это так?! — со смехом всполошились женщины. — Выходит, только руку сунь!

А Наташа Каплина и в самом деле запустила руку в карман, достала горсть семечек, протянула Анке:

— Хочешь?..

— Спасибо, Наташенька! — Но семечки Анка грызть не стала, так и держала их в сжатом кулаке. — И сам Яшка меня уговаривал, и отец его с поклоном приходил. Не пошла! И никто меня не заставит. Нет теперь такого закона. Другой закон вышел: по любви, по согласию. Вот вам и ключ! Понятно?

— Как не понять. Только боязно. Против худой-то славы закон еще не написан.

— Тут уж сама держись. На всякий собачий лай не откликайся.

— Да ты чего перед нами стоишь? — засуетилась Павлина. — Садись, бревен хватит.

— Ой, некогда! — спохватилась Анка, вдруг вспомнив, что ей очень нужен Семен. — Некогда, дела.

Павлина увязалась за ней. Широко, по-мужски шагая — так, что Анка еле поспевала за ней, вдова говорила:

— Зашла бы ко мне как-нибудь повечерять, раз на бревнах некогда. Я тебя научу из кроличьего пуха платки вязать. Теплые получаются, мягкие. А ты мне про долю расскажешь. К девкам-то тебе неспособно теперь ходить.

— Не ко всем, — улыбнулась Анка. И рассказала о встрече с Груней.

— Это Пилясова-рыбака дочка? Знаю. Счастлив тот парень, кому в жены попадет. Зорянка-цветок, а не девушка. Ты не гляди, что тихая, она ершистая. Молода очень, вот пока и помалкивает…

Вдали улицу им перебегает Игнатий Тараканов. Бежит он озабоченной рысцой, под мышкой — брезентовый портфельчик.

— Тьфу! — плюется Павлина. — Пути не будет… Вот это и есть тот крольчатник, у которого я пух покупаю. Скупой, злыдень. Где-то в городе аптечные весы достал, на них пух и вешает. Держит весы, а у самого руки трясутся. Хлопнет рюмку — теперь, говорит, рука не дрогнет, в точности получится… Законник! Он твой главный недруг, славу про тебя пускает.

— Не главный, — возразила Анка. — Есть главнее.

— Ты про Филиппа?.. Ну, этот некоторыми мужиками, как лошадьми, правит: то правой вожжой дернет, то левой…

И Павлина рассказала, что когда она приходила убираться к Филиппу, то не раз видела, как у него собирался народ. Говорили о том, как бы складнее провести выборы в Совет, за кого голосовать. Сам Филипп хвастался Павлине, что пастуха Гасилина он в Совет пустит, но крепко приберет к рукам, сделает из него второго Окулова. Анке же в Совете не быть, так и уверял.

Анка предложила:

— Вот и пойдем со мной в Совет, тетка Павлина. Там должен быть Семен, все ему и расскажем.

Павлина испуганно замахала руками:

— Брось! Что ты! Окстись! Чтобы мне, да в мирское дело, вдове. Нет! Умрешь со стыда.

— За бабье счастье, тетка Павлина, пойдем…

— Нет. Иди уж ты одна. Я погляжу, как у тебя дело повернется, тогда, может, и сама осмелюсь… Прощай, мне домой пора.

По дороге Анка завернула на дом к пастуху. Но его хибарка, наполовину вросшая в землю, на замке, ставни закрыты. Ванюшки Чеботарева тоже не оказалось дома. Братишка Фомка сказал, что Ванюшка ушел в лес, зайцев стрелять, а его не взял, будет только к вечеру. И Фомка залился слезами.

Анка зашла в сельский Совет. Там тоже пусто. Сторож Федосеич, маленький старик, сидит на полу и плетет корзину.

— Пастух Семен не заходил? — спросила Анка.

— Кто это? Ах, не здешний-то!.. Был, был… Да вышел неизвестно куда. Председателя спрашивал. А председателя нашего… тю-тю!.. нет. И секретаря нет… Пьют, святки справляют… У них… тю-тю!.. Кажный день святки. Боюсь, как бы круглую сельсоветскую печатку не пропили. А я, сторож, отвечай, — зачем не укараулил… Тьфу!..

У Федосеича нет двух верхних и двух нижних передних зубов. В разговоре он присвистывает, точно неизвестная веселая пичуга. На лице Федосеича разлиты доброта и беззлобность. Сторож аккуратно стрижет клинышком пегую бородку и часто ковыряет в ушах особой ложечкой, которую носит на длинном гайтане вместе с крестом. Он всегда чисто умыт и гладко причесан. Гребешок у него по старинке привязан к поясу.

В сенях кто-то стучит, обшаркивая ноги. Федосеич глядит в окошко.

— Бона опять он… тю-тю!.. идет.

Пастух сердито хлопает дверью, потом крепко пожимает Анке руку:

— Здравствуй, здравствуй. Наконец хоть одна живая душа зашла.

Он бегает из угла в угол, по привычке нагибая голову, ероша стриженые волосы.

— Разбрелись все, как беспастушные овцы… Работнички! Кнутом бы всех отстегать…

Анка сидит на подоконнике, зовет:

— Семен, я тебя искала. Иди сюда.

Пастух присаживается рядом. Она торопливо и взволнованно рассказывает ему о разговоре с Груней, с теткой Павлиной:

— …Видишь, люди все же слушают нас, нужно только подход найти…

— Слушают, а как до дела — где-то прячутся, — перебивает Семен. Но Анка пропускает мимо ушей его слова, продолжает о своем:

— Груню, пожалуй, можно в ячейку вовлечь… Только знаешь, что она сказала?.. Да ты слушаешь или нет? Я ему — про важное дело, а он глазами — по стенам…

— Ну, что тебе еще сказала твоя Груня? — рассеянно отзывается пастух, занятый своими невеселыми мыслями. — Какое может быть у девчонки важное дело?