Майский цветок
Шрифт:
Онъ выпилъ.
– Еще!.. Еще подай!..
А пока онъ глоталъ содержимое стаканчиковъ, сестра, подавая ему, не сводила съ него любопытныхъ взглядовъ и читала на его лиц все, что произошло.
Паскуало теперь чувствовалъ себя лучше. А! Это – водка его подбодрила. Ему показалось, что холодный утренній воздухъ сталъ тепле; онъ почувствовалъ подъ кожей пріятное щекотаніе и чуть не засмялся надъ бшенымъ бгомъ по улицамъ, отъ котораго усталъ до полусмерти.
Онъ опять понималъ необходимость быть добрымъ и любить всхъ, начиная съ сестры, которая все смотрла на него. «Да, Росета была гордостью семьи; вс остальные – свиньи; самъ онъ – прежде всхъ. Ахъ! Росета! Какъ она умна! Какъ догадлива! Какъ ловко уметъ говорить обо всемъ! Онъ отлично помнитъ ихъ разговоръ по дорог изъ Грао… Нтъ, она не такова, какъ нкоторыя другія, какъ т дуры, которыя приносятъ смертельное горе и доводятъ человка чуть не до гибели… И еще: сколько здраваго смысла! Она сто разъ была права: вс мужчины или негодяи, или дураки. Братъ желаетъ ей всегда такъ думать. Лучше ненавидть мужчинъ, чмъ прикидываться нжною, а потомъ обманывать ихъ и приводить въ отчаяніе… Ахъ! Росета! добрая двушка! Ее еще не цнятъ, какъ слдуетъ!
Ректоръ становился шумнымъ, размахивалъ руками, кричалъ. Его слышно было издалека. Вдругъ раздался довольно сильный ударъ въ перегородку изъ каюты Тоны, и, изъ-за занавски, хриплый голосъ матери спросилъ:
– Это ты, Паскуало?
«Да, это онъ идетъ на лодку посмотрть, что длаетъ экипажъ. Матери еще рано вставать: погода скверная».
Занималась заря. На горизонт, надъ тусклою полосою моря виднлась полоса слабаго, мертвеннаго свта. Небо было загромождено тучами, а на земл густой туманъ стиралъ очертанія предметовъ, которые казались неясными пятнами.
Ректоръ веллъ себ подать еще стаканчикъ, послдній; и, прежде чмъ уйти, онъ погладилъ своею мозолистою рукою свжія щечки Росеты.
– Прощай! Ты – единственная вправду хорошая женщина во всемъ Кабаньял. Можешь поврить, потому что это – не пустая лесть возлюбленнаго, а откровенное слово брата.
Когда онъ подошелъ къ «Цвту Мая», равнодушно посвистывая, можно было подумать, что ему весело, если бы не странный блескъ его желтыхъ глазъ, которые будто вылзали изъ орбитъ на лиц, красномъ отъ алкоголя.
Антоніо стоялъ на палуб, гордо выпрямившись, какъ бы желая показать всмъ, что вотъ онъ здсь. Около него лежалъ блый узелъ, такъ недавно прыгавшій у него за плечами во время бга по улицамъ Кабаньяля.
– Здравствуй, Паскуало! – закричалъ онъ, какъ только завидлъ брата, поспшивъ заговорить съ нимъ и разсчитывая такимъ образомъ разсять его сомннія, которыхъ опасался.
«Ахъ! разбойникъ! Разв онъ не нахалъ посл этого»! Но, къ счастью, прежде, чмъ Паскуало могъ отвтить, почувствовавъ, что снова начинаетъ горячиться, его окружили товарищи.
Судохозяева держали совтъ, собравшись въ кружокъ и устремивши взоры на горизонтъ. «Погода грозила бурею; было опасно покидать гавань. Но жалко: рыбы оказывалось такъ много что ее можно было брать руками. Однако, шкура человка дороже барыша!» Ве были одного мнкія: погода портится, нужно оставаться дома.
Но Паскуало возмутился: «оставаться дома? Пусть другіе длаютъ, что хотятъ; онъ же, конечно, выйдетъ въ море. He бывало еще такой бури, которая могда бы его испугать. Трусы пусть сидятъ на берегу. Настоящіе мужчины покажутъ себя»!
Онъ сказалъ это ршительно и враждебно, будто предложеніе остаться было для него личнымъ оскорбленіемъ; и повернулся спиной, не ожидая объясненій. Онъ спшилъ покинуть этотъ берегъ, удалиться отъ этихъ людей, которые хорошо его знали и, зная о его несчастіи, могли смяться надъ нимъ.
– Въ море!
Уже пришли волы. – Эй! люди съ «Цвта Мая»! Вс сюда! Клади спуски! Спускай лодку!
Люди съ судна, въ силу привычки, слушались хозяина. Одинъ дядя Батистъ осмлился возразить, опираясь на свой авторитетъ морского волка: «Сила Господня! Это дико! Гд у Ректора глаза? Разв онъ не видитъ приближенія бури?»
– Молчи, старикъ! Эти тучи прольются дождемъ, и кто привыкъ къ морю, тому не все ли равно лишній разъ попасть подъ ливень.
Старикъ настаивалъ: – Можетъ быть дождь, a можетъ быть и втеръ; а ужъ если втеръ, то рыбакамъ читать прощальный «Отче нашъ!»
На этотъ разъ Ректоръ, который всегда со старикомъ обходился почтительно, крикнулъ на него самымъ грубымъ образомъ:
– Довольно, дядя Батистъ! Слзай съ судна и ступай домой! Ты годенъ только въ кабаньяльскіе дьячки, а мн не нужно ни старыхъ цыновокъ, ни трусовъ-матросовъ у меня на лодк!
«Ахъ, такъ-то и растакъ-то! Трусъ – онъ, Батистъ! Онъ, плававшій на фелук въ Гавану и два раза терпвшій крушеніе! Силы небесныя! Онъ проситъ прощенія у Святого Распятія въ Грао за то, что скажетъ сейчасъ: но, будь онъ лтъ на двадцать моложе, онъ вытащилъ бы ножъ и за такое слово выпустилъ бы кишки у того, кто его сказалъ!.. Въ море! Чортъ побери все! Правду говоритъ пословица; когда хозяинъ налицо, то не матросу командовать».
И, подавивши гнвъ, старикъ помогъ положить послднія перекладины, когда уже «Цвтъ Мая» касался воды, между тмъ какъ другіе волы тащили старую лодку, нанятую Ректоромъ, чтобы составить пару съ его собственной.
Нсколько минутъ спустя, об лодки качались у берега, ставили свой большой латинскій парусъ, надулись втромъ и быстро удалялись.
Между тмъ, другіе судохозяева собрались на взморь, смущенные и озабоченные, съ завистью глядя на дв уже далекія лодки и ведя негодующіе пересуды. «Этотъ рогачъ съ ума спятилъ! Разбойникъ надлаетъ хорошихъ длъ, а сами они останутся съ пустыми руками». Это раздражало ихъ, точно Ректоръ могъ присвоить себ всю рыбу Средиземнаго моря. Наконецъ, наиболе алчные и смлые ршились.
«Посмотримъ! они не мене храбры, чмъ кто-либо, и смогутъ плыть всюду, куда плывутъ другіе. Спустить лодки на воду»!
Ршеніе это оказалось заразительнымъ. Погонщики воловъ не знали, кого и слушать: каждый требовалъ ихъ услугъ прежде всхъ, будто безразсудство Ректора стало общимъ. Казалось, вс боялись, какъ бы съ минуты на минуту не выловилась вся рыба.
На берегу женщины вопили отъ ужаса, видя, какъ ихъ мужья ршаются на подобный рискъ; он осыпали проклятіями Паскуало, этого рогача, который задумалъ сгубить всхъ честныхъ людей въ Кабаньял.
Синья Тона, въ рубашк и юбк, съ разввающимися на голов рдкими сдыми волосами, прибжала на берегъ. Она была еще въ постели, когда ей пришли разсказать о безуміи ея сына, и она кинулась къ морю, чтобы помшать отплытію. Ho об лодки Ректора были уже долеко.
«Паскуало! – кричала бдная женщина, приставивъ ко рту руки на подобіе трубы. – Паскуало, вернись, вернись!
Когда же она поняла, что онъ не можетъ ее услышать, то начала рвать на себ волосы и разразилась жалобами:
«Пресвятая Два! Ея сынъ отправился на смерть! Материнское сердце подсказываетъ ей это! Ахъ! Царица и Владычица! Вс умрутъ, и дти, и внукъ! Проклятіе лежитъ на ихъ семь. Злодйское море проглотитъ ихъ, какъ уже проглотило ея покойнаго мужа»!