Чтение онлайн

Но есть много мертвых людей, которых я могу расспросить.

Я завожу Кадиллак на парковку мотеля, рядом с потрепанным автобусом Фольксваген и Вольво середины 80-х, увешанным бандитскими ярлыками. Я с минуту роюсь в багажнике Кадиллака и достаю все, что мне может понадобиться, затем проверяю, не выцвели ли наложенные на него чары.

Когда я вхожу в комнату, я запираю дверь, отодвигаю всю мебель в комнате как можно ближе к краям. В центре комнаты я насыпаю круг из соли шириной около пяти футов, расставляю по сторонам света поминальные свечи из красного стекла. Внутрь насыпаю еще один кружок порошка, которым я пользовался в Техасе. Раздеваюсь до пояса и подкрашиваю свои татуировки черным фломастером. Раскладываю опасную бритву и старинную серебряную мыльницу для сбора крови. Делаю несколько растяжек. Я буду сидеть, скрестив ноги, внутри круга. Я пробуду там некоторое время, и мне не нужны судороги.

Кое-что из этого дерьма, просто напыщенность и торжественность. Кое-что из этого для меня в центре внимания. Кое-что основано на древних законах, которые были установлены еще до того, как люди научились говорить. Я понятия не имею, что есть что, так что стоит следовать правилам. Наконец, все готово.

Одним взмахом руки и шепотом произнеся заклинание, я зажигаю свечи, сдуваю с порога комнаты семечки подсолнуха и полоски наклеек с надписями на палиндромах. Защитные чары, которые я установил в комнате, улетучиваются, как песок.

Я чувствую, как призраки обращают на меня внимание. Они чувствуют мой запах. Те, кто еще не понял, что я здесь, узнают через минуту.

Я ненавижу эту часть. Когда Одиссей вызвал тень Тиресия, он пустил кровь барану и накормил его кровью мертвого пророка. Ты когда-нибудь пытался раздобыть козу после полуночи в Лос-Анджелесе? Конечно, может быть, в Голливуде, но я не в настроении рыться в рекламе на Крейгслист[1].

Я открываю опасную бритву, прижимаю кончик лезвия к шраму на предплечье, делаю быстрый и глубокий надрез, мысленно приглашаю. Темно-красная кровь попадает в серебряную чашу, и комната озаряется рождественским светом. Осталось всего две секунды, чтобы встать. Звук, похожий на рев реактивного двигателя, который слышу только я.

Прохожие со всей округи врываются в комнату, глазеют на чашку, облизываются. Кипящая масса ножевых ранений, самоубийств, пулевых отверстий. Кажется, их сорок или пятьдесят. Трудно сказать, когда они все набились в комнату, перетекают друг в друга, сливаясь в одно размытое пятно конечностей и лиц.

Они кричат, чтобы почувствовать вкус крови, глотнуть жизни. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Хоть какое-то напоминание о том, каково это — дышать. На меня смотрят жалкие лица, как сироты из "Оливера Твиста".

Легко забыть, насколько они опасны. Видеть их, это одно, но это совсем другое. Я разрушил барьер между мирами. Будь у них хоть малейший шанс, они бы меня съели.

Им нужна не кровь, а жизнь в ней. Они высосут её досуха, если я им позволю. Серебряное блюдо привлекает их внимание. Если бы они заметили, что это моя кровь, они набросились бы на меня, как толпа прихожан в воскресенье на фуршете в родном городе.

Татуировки помогают отвлечь их внимание, и они не смогут пересечь круг из соли и кладбищенской земли, который я насыпал на ковер, если я им не позволю, но это не значит, что некоторые из них не попытаются.

— Вот в чем дело — говорю я. Ты хочешь попробовать, а я хочу получить ответы.

Шум усиливается. Слишком много голосов, слишком много звуков. Все они выкрикивают какую-то чушь, как зрители игрового шоу, надеясь, что у них есть то, что я ищу, и отвечая на вопросы, которые мне не задавали.

Я начинаю с отбраковки стада. Я складываю ладони перед собой, как будто молюсь, сосредотачиваю свою волю, чтобы избавиться от мертвых. Сначала давайте посмотрим, кто побывал в Венеции за последний месяц. Толпа расступается передо мной, как плоть под скальпелем, когда я разнимаю руки. Все еще слишком много. Я раскладываю и тасую мертвых, как колоды карт.

Я сосредотачиваюсь на каналах, на дне её смерти, на неделе до, на неделе после. Две недели, два месяца. Давно ушедшие, недавно умершие. С каждым новым просмотром все становится лучше для тех, кто достаточно хорошо осведомлен о внешнем мире, чтобы действительно смотреть его.

Я один из немногих живых, кого видят практически все умершие. Хорошо это или плохо, но я достаточно часто давал им о себе знать, чтобы это прижилось. Большинство из них даже не подозревают, что есть и другая сторона. Я еще больше разделяю группу, чтобы соответствовать своим потребностям, оттесняя одних и отталкивая других. Им это не нравится, но пошли они к черту.

Каждый раз, когда я задаю свои вопросы. Что они видели? Кто там был? Опишите место, людей. Я разбрызгиваю несколько капель крови по толпе в качестве оплаты, независимо от того, понравятся мне ответы или нет. Я не.

Прошло пять часов, парад мертвецов превратился в неразличимое пятно, и я понял, что попал в цель. Почти ребенок. Середина 1920-х, наверное. Зачесанные назад волосы, элегантный костюм с галстуком, соломенная шляпа-канотье на голове. По крайней мере, половина одного из них. Остальная часть, похоже, прошла через большую часть черепа. У него отсутствует левая сторона лица. Выстрел, удар кувалдой, кто знает. Он, вероятно, не помнит себя.

— Мужчина — шепчет он — Одетый в лохмотья. Он был там в ту ночь. Я видел, как он вломился в окно. Я слышал крики.

Я уже слышал дюжину историй, большинство из которых — смутные намеки на события, которые произошли слишком поздно, слишком рано или вообще не произошли. Мертвые лгут нечасто, но память у них никудышная. Пока никто из них ничего не знал об окне.

Какого он был роста?

Он оглядывает меня с головы до ног. Высокий, но не слишком. Худее тебя. Он оглядывает комнату. Указывает на призрака возле ванной — Его роста. Из того, что я помню о сером пятне, которое я наблюдал за убийством Люси, я бы сказал, что это два на два.

— Ты видел, как это произошло?

Он качает головой.

— Только конец. Он что-то написал на стене. Он использовал её тело как кисть. Ты Эрик?

Бинго.

Я вытягиваю из него описание, которое сужает круг подозреваемых до пятидесяти тысяч мужчин среднего телосложения, черноволосых. Может быть, латиноамериканцев, может быть, гавайцев. Одежда бездомного может помочь, а может и не помочь, но я не собираюсь делать ставку на это. У него с собой ничего не было. Ни рюкзака, ни тележки для покупок, ни чемодана. Ничего.

— В нем было что-то, что напугало меня — говорит призрак — Он светился белым огнем. Он казался мертвым, но это было не так. И у него были черные глаза. Я никогда такого раньше не видел.

— Синяки под глазами? Как будто его ударили?

— Нет. Как будто у него не было глаз. Черные впадины. Больше ничего.

Я могу назвать дюжину разных существ, которые выглядят как мужчины, но у которых нет глаз. Но большинство из них не городские. И что это за белый огонь?

— Как давно вы здесь живете?