Чтение онлайн

Это непростой вопрос. Но что значит еще один мертвый маг?

— Как его зовут?

— Бенджамин Гриффин.

— Что-то не припоминаю.

— Я бы этого и не ожидала.

Убей незнакомца, получи подсказку. Это просто еще одна работа с немного другой оплатой. Я поворачиваюсь к ней лицом и испуганно отступаю на шаг. Она стоит прямо за моей спиной.

— Договорились — говорю я. В воздухе раздается хлопок, который скорее ощущается, чем звучит, и контракт подписан. Я должен ей мертвого мага, а она должна мне подсказку.

Теперь мы оба связаны договором. Нарушение такого рода контрактов приводит к плохим последствиям.

— Ищите призрак Джина Будро — говорит она.

Это не то, чего я ожидал.

— Будро не оставил после себя призрака.

Я знаю это точно. Я знаю это, потому что, убив его, я разорвал его душу на мелкие кусочки и выбросил их, как своего приятеля. Я бы помочился на них, если бы мог.

— Ты в этом совершенно уверен — говорит она.

— Так и есть.

Запах дыма и роз становится невыносимым. Меня начинает тошнить, на глаза наворачиваются слезы. Через мгновение аромат исчезает так быстро, как будто его никогда и не было.

И она тоже.

— Трахни меня.

Я хлопаю ладонями по рулю кадиллака, сигналю какой-то старушке, идущей по Лос-Фелису, просто потому, что она там. Она показывает мне птичку.

Мои мысли мечутся, как обезьяны, играющие в пинг-понг. Что, черт возьми, она имела в виду, говоря "ищите призрак Будро"?

Меня разыграли. Только я не мог быть таким. Но я должен был быть таким. Информация должна была быть полезной. Это было в контракте. А значит, она не могла мне солгать.

Но она могла быть загадочной. И я думал, что это станет шагом вперед.

Теперь у меня практически ничего нет, и на следующей неделе я должен убить парня.

Глупый, глупый, глупый. Черт возьми. Вот я такой умный. Вот я такой гребаный идиот.

Это все самодеятельность. Я таких ошибок не совершаю. Я знаю, как вести себя с такими, как она. Смерть Люси настолько выбила меня из колеи, что я не знаю, что делать дальше.

Мне нужно больше узнать о Санта-Муэрте. Я не доверяю её планам, не могу доверять её планам. Но я недостаточно знаю о ней, чтобы понять, какую игру она может затеять. Что мне нужно, так это немного компромата.

Барон Самеди или мама Бриджит могут знать, но они не станут говорить. Они состоят в одном клубе или находятся достаточно близко, чтобы разница не имела значения, и они не склонны доносить друг на друга. Они не боги, они не духи. Они где-то посередине. Они держатся особняком и, хотя могут посплетничать друг с другом, не склонны разговаривать с посторонними.

Я выезжаю на 5-ю автостраду, вливаюсь в поток машин. Это похоже на игру в лягушатник. Еще одна вещь в этом городе, по которой я не пропустил.

С кем поговорить? Кого я еще знаю в Лос-Анджелесе? Кто вообще заговорил бы со мной после стольких лет? Мертвые были бы бесполезны, хотя и могли бы помочь мне разыскать Гриффина. Живые тем более. Мои контакты на более высоком уровне не собираются об этом говорить. Я бы просто потратил впустую свое время и испортил их репутацию.

Подожди. Может быть, мне не нужно спрашивать кого-то, кто знает её сейчас. Может быть, я могу спросить кого-то, кто знал её раньше.

Двери открываются.

В последний раз я нашел одну из них за мусорным контейнером в переулке Рокси на Сансет. До этого она была рядом с телескопом в обсерватории Гриффита. Эти двери никуда не ведут.

Есть большие двери и есть маленькие двери. Иногда это ловушки. Иногда это открывающиеся возможности.

Их трудно найти, но они всегда там, где есть люди. Нет смысла иметь дверь, если в нее некому войти.

Ту дверь, которую я ищу сейчас, я не видел очень давно. Но я знаю, что она где-то рядом.

То, к чему она ведет, не изменилось с тех пор, как Кабрильо приехал сюда из Испании почти пятьсот лет назад. Если бы это было так, я бы услышал.

Люди искали её с тех пор, как он приобрел её у арабского торговца в Барселоне и потерял где-то в Южной Калифорнии в 1542 году.

Я припарковал Кэдди на стоянке у Юнион-Стейшн на Аламеде. С тех пор, как я видел его в последний раз, здесь стало оживленнее. Тысячи людей проходят через это место каждый день. Полагаю, теперь у них есть местные поезда и метро? Иисус. Когда в Лос-Анджелесе появилось метро?

Главный терминал представляет собой холл, выложенный испанской плиткой, с двадцатифутовыми потолками и огромными люстрами. Свет проникает сквозь массивные окна. Шаги пассажиров эхом разносятся по залу. Они ждут автобусов и поездов, разговаривают и переписываются по мобильным телефонам. Рассеянные странники.

Я потратил последние два часа на поиски этой двери. Когда-то такая была в библиотеке Доэни в кампусе Университета Южной Калифорнии, и я нашел еще одну в задней части горшка в парке в Комптоне.

Ни того, ни другого там больше нет. Я нашел одну здесь, в восьмидесятых, и еще одну на потолке дома на острове Каталина. Я надеюсь, что эта фотография все еще здесь. Меня всегда тошнило от поездки на лодке в Авалон.

Я покупаю билет на "Голд Лайн", чтобы добраться до поезда, и ныряю в мужской туалет. Я несколько минут жду кабинку для инвалидов, запираю за собой дверь и достаю кусок мела.

Я прижимаюсь к облицованной плиткой стене кабинки, закрываю глаза и пытаюсь нащупать хоть какой-то магический знак, который мог бы указать на то, что дверь все еще здесь. Из-за того, что через нее проходит так много людей, на Юнион-Стейшн стало тесно, и трудно что-то чувствовать сквозь весь этот фоновый шум.

Я ощущаю вкус дыма и пепла в местном источнике магии. Оттенки древесины и стали. Нефти, крови, украденной воды. Тонкие нотки стольких культур, что у меня кружится голова. Это концентрированная магия Лос-Анджелеса. Густая и приторная.

Мне кажется, пару раз это удавалось, но потом ускользало. У меня уходит на это несколько минут, но потом я ощущаю вкус истории, гораздо более глубокой, чем все, что было создано в Лос-Анджелесе. Ближневосточные штрихи, секс, много-много алкоголя.

Я цепляюсь за него, убеждаюсь, что у меня хорошая хватка, затем рисую на стене прямоугольник с несколькими символами, которые я запомнил, но так и не понял их значения. Когда я рисую заклинание внутри прямоугольника, я понимаю, что скоропись такая же грубая, как у эпилептика-третьеклассника, но главное намерение.