Чтение онлайн

Нет, я думаю, что ученые более правы, нежели литераторы и поэты, когда оберегают специфику своих методов в своих областях знаний.

Итак, там происходят события, которые не могут не наэлектризовывать наше воображение. Физика элементарных частиц не только «завоевала» химию. Она подошла к живому веществу – к биологии. Человечество вот-вот уже стоит на пороге совершенно новых, чрезвычайных открытий, которые вручат нам универсальные ядерные микроключи к процессам, происходящим в живом веществе, в том числе и в человеке. Но пусть философов и поэтов не гипнотизирует это торжественное шествие интегралов, холодных, как само космическое пространство.

Математика с ее символами – это мир величин. Но существует и мир качеств. Известны многочисленные попытки западноевропейских математических логиков и логических позитивистов возвысить математику и формальный логический анализ (в частности, слов у

семантиков) над таким философским методом, который извлекается в природе самого содержания, над такой философией, которая сама конструирует свой путь.

Нет, философия – это не «ничейная земля», как пишет о ней Б. Рассел в своей «Истории западной философии». Философские и логические категории захватывают величины и качества, объясняя самые общие закономерности связи и явлений. Успехи самой математики можно понять через философию, а не наоборот, философию понять через математику.

Да, математика и физика заманчивы. Они дают не журавля в небе, а синицу в руки. Они – «Сезам, отворись». Даже дверь в космос. И можно понять увлечение наукой и техникой.

Есть еще одна заслуга у той науки, которая оперирует сложным математическим аппаратом. Она развивает и тренирует ум. Она дисциплинирует мысль. Она развивает ум и вширь и вглубь. Недаром большие ученые – всегда с широким кругозором, объемлющие процессы в разных областях знаний. Вот почему я бы, например, считал полезным усиление и внедрение математического образования еще в средней школе. Свойство математического гения – его раннее развитие. Альберт Эйнштейн освоил элементы высшей математики уже в 16 лет, Норберт Винер – в 14 лет. В 18 лет он уже был доктором философии и автором крупных математических символов и операций. Но через научно-техническое образование уже в средней школе должен лежать путь к освоению высших разделов наших знаний, то есть диалектического материализма. А без него нельзя понять до конца математики.

Но, кланяясь абстрактным символам математики, которые сегодня празднуют свой триумф на путях овладения силами природы, мы совершим горькую ошибку, если свой человеческий мир сузим до одних дифференциалов и интегралов. А где же философия, политика, нравственность, искусство? Ведь суть коммунизма заключается в том, что при нем расцветет все человеческое в человеке. Вот почему мне так по духу близка позиция Эренбурга в его выступлениях против «завихрений» инженера Полетаева и его сторонников.

Конечно, люди не похожи друг на друга, как механизмы, собранные из стандартных деталей. При коммунизме, когда будет полностью преодолено противоречие между умственным и физическим трудом, все же будут существовать люди, чей внутренний мир будет преимущественно окрашен их личными симпатиями, талантом, творческими склонностями. Нельзя считать Дарвина односторонним гением потому, что с годами он постепенно охладевал к поэзии, хотя в молодости читал и любил стихи. Когда-то Джемс Кларк Максвелл говорил в своем известном докладе «О соотношении между физикой и математикой», что существуют и такие люди, которые всецело могут быть поглощены эстетикой чистых математических величин. Энрико Ферми, этот великий теоретический ум современной ядерной физики, конкретное любил переводить в абстрактное. Так, на пароходе из Южной Америки по дороге в Италию, познакомившись с известным композитором Респиги, он попытался «заставить композитора, – как пишет Лаура Ферми, – свести для него музыку к совокупности математических соотношений, разбить на последовательности измеримых числовых интервалов, представить ее в виде системы звуковых волн, которую можно воспроизвести на бумаге». Но это не значит, что Ферми утратил наслаждение музыкой.

Здесь мы имеем пример того, как обнаруживает себя особый тип мировосприятия, складывающийся в результате постоянного пребывания ума в разряженной атмосфере математических символов. Поэтому, отсекая полемические крайности инженера Полетаева, мы, повторяю, можем понять психологическую почву, на которой возникает техницизм «без черемухи».

Наше время с его диспропорциями в развитии цивилизации может отбрасывать эти диспропорции и на экран духа. Но оно же, наше время, двигающееся к гармонии коммунистического общества, зовет нас обратиться лицом именно к этой гармонии человеческого развития. Все-таки большинство людей, даже оперирующих математическим аппаратом, повернуто к целому, а не к части человека. Для большинства людей и политика, и луна, и музыка, и соловей, и краски заката, и мерцанье глаз любимой значат все-таки больше, чем поэзия формулы дважды два четыре, больше, чем форсированная красота математических доказательств. Что такое искусство, как не «инструмент», метод, прозрение человеком внутреннего мира

другого человека, а через него и всей действительности. Языком качеств говорит и особый мир качеств. Однако изменяется и качество восприятия. Луна сегодня уже не просто бледное таинственное светило, каким она казалась древним поэтам.

Все же мне кажется малоубедительным призыв Антокольского к поэтам устремляться сегодня в мир кибернетических абстракций: «Наше дело и наша обязанность – вести читателя за собой в этот еще таинственный для нас самих мир новой гармонии и новой красоты. Для каждого, кто всерьез хочет раздвинуть свой кругозор, результаты скажутся сами собой. Они сами обогатят поэтический язык поколения, наши воображения и ритм». В том-то и беда, что в этот «таинственный мир» поэт не может проникнуть с инструментами своей поэтической интуиции и своего поэтического воображения. Математика и поэзия лежат в разных плоскостях. И эти виды познания мира должны черпать свой метод у природы своего содержания. (Хотя и можно говорить о математической поэзии и поэтической математике.) В этом вопросе куда больше прав Илья Эренбург, который справедливо замечает в своей статье о Поле Элюаре (в книге «Французские тетради»), что если различные формы искусства рождаются, дряхлеют и умирают, то заявления о том, что поэзия должна или отмереть, или совершенно преобразиться, построены скорее «на правдоподобности догадок, нежели на правдивости данных... Но есть такие прозрения, такие ощущения гармонии или разлада, которые не выразишь ни в новелле, ни в статье». Но только в поэзии. Впрочем, об этом раньше писал и Гёте, который считал, что поэзии дано схватить и выразить такие явления, которые нельзя выразить и понять никаким другим способом. Эта мысль мне представляется глубоко правильной. Н. Заболоцкий, который был наделен поразительным чувством поэтического, мне как-то сказал также, что главное в поэзии – это особое мировосприятие, основанное на проникновении интуиции в такие новые качества, которые по-иному не выразишь, как в стихах. Беда заключается в другом: мы слишком привыкли к «прозаизированию» поэзии, к рифмованной журналистике, к использованию поэзии для изображения тех предметов, которые больше пригодны для выражения их средствами прозы или риторического красноречия. Мы все время забываем о словах Гегеля: предмет указывает на путь познания, мы сами конструируем этот путь, наши развивающиеся рефлексы. Вот почему я не представляю

себе, как человек может жить без поэзии, музыки, живописи, без искусства. Конечно, человек может передвигаться в жизни при помощи только рельсового транспорта. Но тогда он позабудет, что он не только человек, но и бог. Забудет, что у него крылья за спиной. Он будет только «дрожащая тварь», как говорил Пушкин.

Не знаю, где здесь находится место критики между холодными зияющими интегралами и теплой плотью поэзии. Я говорю о критике, как литературном жанре и даже оригинальной литературной профессии, увы, мало популярной у читателя и вызывающей противоречивые суждения. Многие художники слова считают, что критики только и болтаются под ногами искусства. Они ничего полезного не приносят самим художникам, а чаще неприятности. Может быть. Не знаю. Пусть:

Мой дар убог, и голос мой негромок,

Но я живу, и на земле мое

Кому-нибудь любезно бытие.

ПОСТСКРИПТУМ

Напечатанная в «Литературной газете» от 5 и 10 марта 1960 года статья «Камо грядеши?» вызвала неожиданный для меня поток читательских писем. Многие из этих писем заставили меня задуматься. Они показали, что в народе происходят глубокие духовные процессы, мимо которых не может пройти наше искусство. Что же, разве ему угрожает забвение или пренебрежение? Может быть, рев реактивных самолетов, отдающий металлическим лязгом, заменит нам музыку или экранированная игра спектральных линий заменит нам живопись, абстракция – графику, а наслаждение интегралами придет на смену тому чувству, которое мы испытываем, когда представляем, как Наташа Ростова участвовала в охоте, или когда мы читаем Блока:

Да, я возьму тебя с собою

И вознесу тебя туда,

Где кажется земля звездою, Землею кажется звезда.

Нет, нет, искусству не грозит гибель. И, пожалуй, чем резче техника врывается в нашу жизнь, тем, может быть, мы острее чувствуем

отвратительность рева реактивных снарядов, чувствуем прелесть живой материи, прелесть человека и его искусства. Конечно, это вздор – говорить об угрозе красивому Аполлону и его девяти музам, из которых каждая, говоря современным языком, «заведует» каким-нибудь сектором, а самая милая из них – Эвтерпа – «заведует лирикой».

Итак, миллионы, множества устремились в технику, а значит, и в науку. И в то же время люди устремились к искусству, или в само искусство (например, в форме художественной самодеятельности). Обе дороги сливаются в человеке, образуют единство. Но дороги эти разные. И предметы, с которыми человек встречается, развивая свое техническое и абстрактное мышление или развивая конкретное эстетическое восприятие, – разные предметы. «Неправо о вещах те думают, Шувалов, которые стекло чтут ниже минералов», – писал Ломоносов. Неправо, перефразируя слова Ломоносова, думают те, что чтут технику и науку куда ниже искусства по силе воздействия на душу человека. Общение с произведениями искусства облагораживает. Эта истина стала азбукой. Но неправы те, кто думает, что общение с техникой нейтрально. Технику не только изучают, не только ее осваивают. Она и сама учит, она задает вопросы. Плененные прекрасным, мы останавливаемся пред вечным созданием искусства: