Чтение онлайн

В сущности, если спросить художников слова, тем более самых крупных, они только в редких случаях признают пользу для себя критических статей.

– Ну, а как же Гоголь? – заметил кто-то. – Гоголь писал, что хотел бы слышать критику даже озлобленную, заметьте, озлобленную, потому что тот, кто увлечен красотами, тот не видит недостатков и прощает все. Но кто озлоблен, тот постарается выкопать в нас всю дрянь и выставить ее так ярко наружу, что поневоле Истину так редко приходится слышать, что уже за одну крупицу ее можно простить всякий оскорбительный голос, кому бы он ни принадлежал.

– Я помню это место из «Писем к разным лицам по поводу ”Мерт-вых душ“». Но уже в этом письме Гоголь говорит, что он, во-первых, хотел бы услышать критику не со стороны литератора, а со стороны, скорее, читателей, которые для писателя не столь опасны, потому что общественное мнение формируют все-таки профессиональные

критики, те, что печатаются в журналах. А вспомните, что писал тот же Гоголь в статье «О движении журнальной литературы». Как он охарактеризовал критику того времени? Он прямо говорил, что критика по большей части была каким-то гаерством, упрекал ее в безверии, невежестве, мелочности в мыслях. Да вы вспомните, сколько Гоголь вложил раздражения в свои отзывы о конкретных критических произведениях! Конечно, на словах, так сказать с вершин Олимпа, все писатели с великодушием Зевса готовы подписать пропуск критике на это возвышенное место. Но попробуйте кто-либо, имярек, действительно попытаться стать там рядом, живой рядом с живым, – шум поднимется превеликий!

Лев Толстой писал Страхову, что ему хотелось бы постоянно чувствовать возле себя такую критику, которая бы колола его булавкой, напоминала, что худо, что хорошо. А на самом деле Толстой одобрял лишь ту критику – и он не раз об этом говорил, – которая отмечает только хорошее. И в этом видел задачу критики. Напомню вам хотя бы «Воспоминания Гольденвейзера». А вообще Толстой ссылался на художника Ге, который сказал: «Критика – это когда глупые судят об умных».

Вообще не говорите мне о писателях, которые якобы любили критику. Да кто ее, матушку, любил и любит?! Нет более противоречивых суждений о критике, чем суждения писателей. На этот счет я вам приведу десятки и сотни высказываний. А вспомните, куда Свифт поместил критиков, хотя сам был великий критик, и что он о них писал. Нет, по-моему, здесь честнее всех был Горький.

– У вас есть его тридцатитомник? – спросил он. – Дайте мне предпоследний том. Теперь послушайте, что написал Горький одному писателю в тысяча девятьсот двадцать шестом году. Позвольте, я на минуту зажгу свет.

И мой друг прочел с явным торжеством в голосе:

– «На отсутствие критики жалуются все мои друзья-литераторы, но я к этим жалобам пребываю жестоко равнодушен, ибо за 34 года моей работы нимало помощи от критики не имел. И хвалили, и ругали меня одинаково бестолково. Уверен, что самую обидную и поучительную статью о Горьком написал бы я сам, это подсказывает мне мой опыт читателя.

Верно, что критики у нас нет. Но – не менее верно и то, что никогда и не было у нас критики, полезной художнику. Лично я думаю, что таковой может явиться лишь самокритика. И не думаю, чтоб Белинский, Добролюбов и другие помогли росту словесного искусства. Они были существенно полезны тем, что учили русского читателя понимать смысл читаемого, но – скажите-ко, чем обязаны критике Пушкин, Гоголь, Тургенев, Толстой, Лесков и т. д.? Ведь роль критика сводится к тому, что он или негодует на Вас за то, что Вы пишете не по его катехизису, или снисходительно похваливает за то, что Вы канон его признаете. Вот и все».

Да, да, вот и все. И дальше писал Горький: «Спросите-ко себя, Б.А., зачем Вам нужно знать мнения о Вас Лежнева, Фатова, Лелевича и прочих? Знать Вам надобно Ваше отношение к Вашей работе. Воспитайте в себе самом беспощадного критика, и он не даст Вам утратить Ваше своеобразие, только он поможет Вам развить Ваше дарование до возможного предела».

– Неужели это так Горький говорил о Белинском и Добролюбове, что они не помогли росту словесного искусства? Не верится. Не может быть! Ну, знаете, и Горький тоже мог ошибаться. Не все у него бесспорно.

– А я не знаю, есть ли люди на свете, у которых все бесспорно. По-моему, это самые скучные люди. Только что касается Горького, то у него, как у человека живого, поэтому и не лишенного противоречий, можно, вероятно, найти и высказывания о критике, которые не столь будут задевать ваше самолюбие. Но главное заключается в том, что подобное отношение к критике вовсе не ново. Почти те же мысли мы встречаем не только у писателей прошлого века, но даже в «Характерах» Лабрюйера, которые приводили в негодование аристократические умы века Короля Солнца. Да, да, Горький, сам того не подозревая, если позволено заподозрить слабость у столь великого человека, повторил некоторые мысли Лабрюйера. Ведь не кто иной, как последний, говорил, что удовольствие критики лишает нас удовольствия быть живо тронутыми очень хорошими вещами. А Горький как раз был тем человеком, которого до слез могло тронуть чтение не только хороших вещей, но иногда и посредственных.

– Тогда уж позвольте и мне не отказаться от удовольствия напомнить вам общее рассуждение Лабрюйера о критике, – сказал я, сняв с

книжной полки его томик. – «Критика – далеко не всегда произведение таланта: она сводится обыкновенно к ремеслу, в котором нужно больше здоровья, чем ума, больше труда, чем способности, больше привычки, чем дарования. Если же критикует человек, у которого больше начитанности, чем рассудительности, тогда такая критика вредит и писателю и читателю».

Скептический критик при этом рассмеялся с оттенком какого-то победного злорадства.

– Я не понимаю, чему вы радуетесь? – заметил при этом писатель. – Ведь все эти острые слова, а вы говорите, что можете подобрать их целую библиотеку, начиная с «Лягушек» Аристофана, в сущности говоря, рубят сук, на котором вы же и сидите. По-моему, тут плакать нужно, а не смеяться.

Правда, если быть честным, мы, писатели, действительно не очень долюбливаем критику. Недаром Свифт сказал, что критика – это налог, который великий человек платит публике. Иначе сказать, для писателя это своего рода неизбежное зло. Конечно, можно привести и другие слова, например Алексея Толстого. Но это, пожалуй, будет подход прикладного характера. Тут говорится, что «присутствие строгого, умного друга, слушающего еще не просохшие страницы нашего романа, очень важно». «Как важно, чтобы он восхитился, расплакался, расхохотался. Ужасно, если он, нахмурясь, скажет: плохо. Таким другом, таким первым оценщиком должен быть критик».

Вот вам позиция Алексея Толстого. Вот вам признание писателя, который как раз довольно хорошо писал о критике. Но я согласен с тем, что это признание может быть хуже прямого отрицания, которое нам тут процитировали из Горького, хотя, в сущности, это одно и то же, Алексей Толстой просто высказал нашу заветную эгоистическую потребность, чтобы рядом с нами был кто-то умный и толковый, кто бы помог нам разобраться в том, что мы сами написали.

– Вот я же об этом и говорил, что вы, писатели, рассматриваете критику как жанр, существующий «при литературе» и не имеющий самостоятельного значения и интереса. Это нечто вроде отдела технического контроля (ОТК), или, как сказал кто-то, критикам неплохо

было бы поучиться кое-чему у сторожевых собак, то есть они должны не столько кусаться, сколько лаем предупреждать о каком-либо неблагополучии на охраняемой ими территории искусства.

– Ну что ж, – продолжал писатель. – Я же признался вам, что мы, писатели, вовсе не пылаем к вам особой любовью, хотя, конечно, отдаем критике должное – всю необходимую общественную роль и значение. И публично, конечно, не стали бы этого значения отрицать. Да никто и не посмел бы это сделать. О том, какая должна быть критика и вообще чего все от вас ждут, об этом сказано столько хороших, а главное, важных и ответственных слов, что, повторяю, ни вы, ни я все эти пожелания и долженствования никогда не станете отрицать. Впрочем, вы сами начали свою декларацию с того, чтобы не вступать в спор с самой идеей общественной полезности и воспитательного значения критики. Не об этом идет речь. Я удивляюсь другому: будто радуетесь тем отрицаниям и даже унижениям критики, которые иногда вырываются из уст писателей!