Чтение онлайн

Но вернемся к нашей главной теме о том, что неслыханное опережение, неслыханные успехи тех методов изучения природы, на которых зиждутся открытия Ньютона, Галилея, наконец, самого Эйнштейна, что все это ворвалось в наши умы, гипнотизируя нас неотвратимостью своих побед. В самом деле, как любил повторять Писарев, факты есть упрямая вещь, а фотография обратной стороны Луны вырвана у космоса именно этими методами. Это факт. Нет, никто не повинен в том, что точные науки, и в первую очередь математика и физика, подобно гигантскому историческому магниту, притягивают к себе творческие умы миллионов людей. В этом повинна прежде всего логика экономического и культурного развития человечества, логика развития самой науки. И если главная революция происходит сейчас в сфере социальной, в области перестройки общественных и производственных отношений, то другая революция происходит и в области науки. Здесь не место набрасывать целую панораму великих научно-технических и промышленных революций, которые сотрясают наш мир начиная с XVIII века. Но в этих революциях налицо одна тенденция: все возрастающая роль математики и точных знаний. В подтверждение можно было бы привести высказывания сотен ученых разных стран из множества книг. Об этом пишет и Дж. Бернал в своей замечательной книге «Наука в истории общества». Но я приведу одно высказывание академика А. Ферсмана, которого Горький называл не только ученым, но и «художником» науки.

30 января 1922 года в холодном и неуютном зале Географического института в Петрограде А. Ферсман произнес речь «Пути к науке

будущего». Его слушателями были будущие исследователи богатств нашей Родины. А. Ферсман говорил:

«Посмотрите вокруг на окружающие нас завоевания научной мысли: перед торжеством разума и научной техники рушатся устои старого мировоззрения, и среди всех этих картин пальма первенства принадлежит, бесспорно, одной науке – физике. Ее методика, раздвигающая ежечасно рамки познаваемого мира, ее математический анализ и глубокий философский подход глубоко захватили в своих завоеваниях области других дисциплин: уже повелительно распоряжается физика в старом царстве химии, создавая совершенно новый мир понятий и ставя перед химией новые проблемы химической физики; старая кристаллография превратилась в главу физики о строении материи, минералогия, геохимия и астрофизика стали сливаться в совершенно новую область научного познания. Единство мысли и единство метода – вот что несет за собою торжествующая физика, и все точное положительное знание объединяется вокруг этой научной дисциплины, в ее методах видя правильные пути успеха.

И одновременно с этим на наших глазах упорно отстает в своем развитии мир гуманитарных и исторических дисциплин, не сумевший пойти дальше сравнительного метода исследования, узко замкнувшийся в свои старые достижения, чуждый новых исканий и новых великих завоеваний творческой мысли».

Очевидно, ученый не причислял марксизм к гуманитарным дисциплинам. Но и при этом не все было верно, то есть научно обосновано, в удивительной речи А. Ферсмана о путях будущей науки (в частности, предсказание о постепенном умалении наук гуманитарных, хотя, почти четыре десятилетия спустя, эти настроения живы и сегодня, как мы видели по вышеприведенным примерам). Но интересно другое – заключительный вывод ученого:

«Когда точное и положительное знание захватит в своем победном шествии самого человека, тогда во всей красоте будущее будет принадлежать тому, что сейчас мы называем науками гуманитарными, что так безжалостно разбивали мы недавно в анализе их современных достижений. Снова к самому человеку, к его познанию и творческой мысли вернется наука, и прекрасны будут ее достиже-

ния на пороге нового мира, когда из того, что сейчас называем мы homo sapiens, создастся homo scienti!»

Итак, всякий просто «мыслящий человек» – homo sapiens – должен будет превратиться как бы в научного человека (homo scienti), в ученого. Несомненно, формирование гармонически развитого человека, который при коммунизме будет жить не в условиях противоположности умственного и физического труда и не в условиях других профессиональных противоречий нашего времени, в известной мере уже начинается и сегодня, при социализме. Но это еще только зародыш, задаток будущего. П. Антокольский думает это приблизить или ускорить тем, что поэты должны ввести читателей в таинственный для них мир новой гармонии и новой красоты науки: «Если для поэта нашего времени не звучат музыкой и ритмом текучая вселенная Гераклита и движение меченых атомов в кровеносной системе, – значит, он еще не поэт нашего времени. Если он еще не провел бессонных ночных часов, пытаясь (хотя бы пытаясь, большего не спросишь с него) проникнуть в тайны материи, разгаданные физиками XX века, – значит, он предпочитает плестись в обозе армии, покоряющей природу».

О научной поэзии, о захвате знаний поэтическими средствами мечтали более полувека тому назад и французский «сциентист» Рене Гиль, и у нас Валерий Брюсов. Впрочем, мы могли бы эту нить протянуть в прошлое на два тысячелетия, к временам Горация или Лукреция Кара. Однако я думаю, что П. Антокольский ошибается, считая, что человек будущего предсказан Леонардо, Ломоносовым, Гёте. История не повторяется. Тот тип универсальности, объединяющей математическое и художественное мышление, в котором поэт видит облик будущего человека, будет иным. Кстати, Гёте не может быть отнесен к этому ряду, так как он не опирался на математическую интуицию в своих естественнонаучных занятиях. Мечты Антокольского красивы, они увлекают. Но они нереалистичны. Тот тип универсального гения, который был возможен во времена Леонардо да Винчи (XV–XVI вв.), определялся также и уровнем развития самой науки. Сегодня разветвленное развитие, дифференциация отдельных отраслей знания зашла так далеко, что никакой самый универсальный ум не в состоянии овладеть всеми отраслями даже одной науки, оставаясь на уровне ее самой. Даже разработка одних

математических проблем зашла так далеко, что трудно постичь все высшие аспекты интегралов Фурье и Лебега, линейные пространства Банаха, квазианалитическую функцию, сложнейшие уравнения тензорной геометрии и т.д. и т.п. Мне рассказывал один математик, с каким трудом ему самому на лекции приходится следить за развитием мысли академика А. Колмогорова. «Начало научного сообщения всегда возбуждает потоком новых идей, а потом даже специалисту становится трудно следить за тем, как каждая непрерывная функция любого числа переменных может быть представлена в виде суперпозиции функции – суммы и непрерывных функций одного переменного». Следуя пожеланию поэта, можно потратить немало бессонных ночей на составление алгоритма хотя бы для одного машинного перевода. Но, не будучи специалистом, легко соскользнуть на колею Велимира Хлебникова, который составлял математические таблицы судеб человеческих. Это – грустное свидетельство мистической «математики».

Кроме того, и в будущем объективные диалектические противоречия самой природы останутся отражены в науке о природе. И как ни велики наши устремления обеспечить при коммунизме формирование нового, гармонически развитого человека, не может быть снято противоречие между двумя видами познания человеком природы – чувственным и абстрактно-логическим, и не будет остановлено утонченное углубление специальностей и, наконец, победное шествие математики. Все нарастающее значение математических методов исследования природы неоспоримо. «Математизация» жизни зашла так далеко, что не столько поэзия захватывает у математики новые области, сколько, наоборот, математика захватывает целый ряд слов и понятий нашей обыденной жизни. Информация, вероятность, странность – эти и многие другие слова, к которым мы привыкли в обыденной жизни, сегодня «захвачены» математиками, и им придано уже совершенно другое значение. Да и что там странность, когда даже демон – уже не демон Байрона и Лермонтова, а «демон» Максвелла*. Из поэтического образа он превратился в некое существо, которое подстерегает возле отверстия молекулу газа, чтобы «опровергнуть» второй закон термодинамики. С другой стороны, Б.В. Томашевский перенес в филологию только одно понятие

* Гипотетическое разумное существо микромира, главный персонаж мысленных экспериментов британского физика. – Прим. ред.

из строительной механики – «сопротивление материалов», да и то не в виде понятия, а в виде метафоры.

Итак, информация стала краеугольным понятием кибернетики. Недавно я спросил в связи с исследованием вопроса о славе и известности одного математика, автора книги по теории информации и вероятности: «Можно ли, по вашему мнению, использовать некоторые схемы (разумеется, не рискнул сказать уравнения, нет, схемы!), выработанные в кибернетике, для анализа понятия славы и известности как формы умножения информации с учетом кибернетического понятия «помех»?» – «Помилуйте! – воскликнул с изумлением мой собеседник. Да это будет чистое кощунство. Нет, вы, писатели, пожалуйста, оставьте в покое и кибернетику, и теорию вероятности, и теорию информации и т. д.». Я робко намекнул, что мне не совсем чужды некоторые разделы высшей математики. «Тем более, – сказал он, – вы должны понимать, что нельзя смешивать то, что находится в разных плоскостях».

В логике движения мысли по рельсам математики есть та принудительность, форсированность выводов, которые так пленяют всякого ученого и парализуют возражения. Это та же форсиро-ванность, что была в средневековой логической машине Раймунда Луллия, в арифмометре Паскаля, в современной электронносчетной машине. Все это рельсовый транспорт мысли, который вас доставит к истине, как к конечной станции назначения. Сойти с математических рельсов – значит утратить дорогу к истине. Вот почему ученые не любят вторжения в специальные области и не любят «свободного поэтического полета» в неумолимом «царстве математических символов». Когда три академика выступили против свободно-поэтических рассуждений Мариэтты Шагинян о теориях времени математика Козырева, то поистине в их гневе можно было расслышать нечто напоминающее слова Архимеда, который, по известной легенде, ответил римскому воину, вторгшемуся в его дом в Сиракузах: «Noli lurbare circulos meos!» – «He трогай моих чертежей!» В данном случае «чертежи» – научные факты, доказательства, методы, решения. Мне нравится поэтический сциентизм Ша-гинян, то есть ее умение художника вкусно, поэтически преподать некоторые научные истины и самый процесс освоения их писателем. М. Шагинян присущ как бы особый «талант освоения». Жаль, что ученые в своем ответе, оспаривая научные выводы писателя,

не поддержали вот это важное для нашей культуры стремление и литературы осваивать некоторые области науки.

По правде говоря, ученые вообще недолюбливают литературных популяризаторов отдельных областей науки. Если к такому вторжению литературы сравнительно терпимо относятся медицина, биология, минералогия, то уже куда более ревнивы математика и физика. Это понятно. В этой сфере перевод абстрактных понятий в конкретные образы невольно заставляет ежиться. А большинство математических символов – как языка науки о величинах – просто непереводимо на другие языки. Ученым легче овладеть и совместить со своей специальностью литературные данные и приемы, нежели поэту войти в лабиринты современной высшей математики. Норберт Винер, основатель кибернетики (которая неожиданно ярким светом осветила и произвела подлинный переворот в биологии, лингвистике и других, казалось бы, далеких областях), является не только выдающимся математиком, но и талантливым литератором (хотя и с некоторым оттенком нарциссизма). Одно время Норберт Винер (1917–1919 гг.) работал в качестве журналиста. Написал и автобиографические книги («Я – математик», «Бывший вундеркинд»).