Чтение онлайн

Открывая первый том писем Беккета, можно ожидать столкновения с языком его ранних романов, стихов и эссе — вычурно-эстетским, пышным словом, переизбытком аллюзий и сложных метафор. Письма молодого Беккета действительно демонстрируют его феноменальную эрудицию, тягу к цитатам и мышлению аналогиями, но все же они не идут ни в какое сравнение с его ранними художественными опытами. Лишь те из них, что написаны не самым близким знакомым, могут напомнить “околоджойсовскую” писательскую манеру. Большая же часть посланий, и прежде всего, те, что адресованы ближайшему другу — поэту Томасу Макгриви, напоминают стиль раннего Беккета разве что язвительными шутками. Подавляющее большинство из них, особенно те, что написаны в период, когда Беккет не имел средств для эмиграции во Францию, нарочито хмуры и переполнены отнюдь не джойсовскими словесными играми, а скорее — кафкианскими жалобами: “Даже попытка написать простейшую фразу приносит мне мучения”; “Старая история — пафос и пыл отсутствуют или фальшивы, а в остатке в лучшем случае — ловкое словосплетение, но никак не поэзия”; “Прости мне это бесцветное письмо, но другого у меня бы не получилось”. Должно было пройти более десяти лет, чтобы Беккет заложил принцип фиаско в фундамент своего художественного стиля.

Кстати, поразительно, что Кафка оказался единственным из трех столпов модернизма, о ком Беккет никогда не написал даже короткого очерка (в первом томе писем нет ни одного упоминания его имени), а при всем внимании к текстам Джойса, самым объемным из беккетовских эссе осталась статья о Прусте. Впрочем, в своих письмах в период работы над ней Беккет отзывался о писателе совсем не в тех доброжелательных выражениях, которые вошли в опубликованный текст: “Пережеванное искусственной челюстью „Мадлен” выпорожнено из страдающего резью брюха”.

Действительно важным представляется тот факт, что англо-французское “двуязычие” Беккета гораздо раньше начало проявляться в письмах, чем в художественных текстах. Можно с уверенностью утверждать, что мыслить на французском Беккет был способен уже в первой половине 30-х годов, и, пусть с большой долей осторожности, эти письма можно назвать пролегоменами будущих художественных текстов. И все же в большей степени здесь, как и в случае ранних прозаических и поэтических опытов Беккета, стоит говорить не о “двуязычии”, а о “многоязычии”: написанные на английском письма часто содержат вставки на итальянском, латыни, немецком, французском и даже контаминации из разных иностранных слов.

Учитывая, что в русскоязычной версии эпистолярное наследие Беккета представлено двумя крохотными эпизодами: эссе, адресованным А. Кауну (известным как “Немецкое письмо 1937 года”) и коротким посланием В. Гавелу, великолепное английское издание сегодня оказывается едва ли не единственным шансом познакомиться с текстами писателя, не предназначавшимися для публикации. И это только начало: уже вышел второй том писем, охватывающий самый активный период творческой деятельности Беккета (1941 — 1954 гг.).

Мартин Хайдеггер. Гераклит. Перевод с немецкого А. П. Шурбелева. СПб., “Владимир Даль”, 2011, 512 стр.

Формулировка проблемы бытия, несомненно, представлялась Хайдеггеру делом первостепенным и куда более важным, чем исход Второй мировой войны. Через три месяца после Сталинградской битвы он открывает летний семестр в университете Фрайбурга лекциями о Гераклите, продолжающими исследование дометафизической философии, начатое в курсе о Пармениде.

Книга, название которой может показаться “узкотематическим”, в действительности является важнейшей для понимания большинства философских работ Хайдеггера, и прежде всего, его тезиса о забвении бытия . Повсеместное (от Платона до Ницше) вытеснение мысли о бытии вниманием к сущему могло быть проблематизированотолько через обращение к досократической греческой мысли (“началу западного мышления”). И пожалуй, ни в одной другой работе Хайдеггера этот вопрос не поставлен столь ясно: “Не получается ли так, что всякое мышление может быть мышлением только в том случае, если прежде его затронуло само бытие?”

Лекции о Гераклите можно назвать эталоном герменевтического чтения: Хайдеггер терпеливо проговаривает и заново формулирует вопросы, буквально каждое из разбираемых древнегреческих слов подвергается внимательному разбору и толкованию. Как случилось, что от ( восхождения ) в physis ( природе ) осталось так же мало, как в veritas ( истине ) от ( несокрытости )? Уже в лекциях о Пармениде был обнаружен если не корень этой проблемы, то как минимум ключ к ней — в противопоставлении реков и ratio римлян. Именно период, когда слово лишилось основы и было изгнано из своего сущностного места, стал фундаментальным водоразделом всей западной философской мысли. Слова отрываются от корней: политика забывает о родстве с полисом , философия постепенно срастается с техникой , на смену бытию приходят ритуал и догма . После “Парменида” и “Гераклита” становится очевидным, что Рим и христианство имеют куда большее отношение к началам современного понимания проблемы знака , чем Ф. Соссюр и Ч. Пирс.

Эти лекции демонстрируют вызревание хайдеггеровского понимания языка, которое раскроется в более поздних работах. По Хайдеггеру, не существует большей ошибки в определении сущности языка, чем сведение его к коммуникации. Выступая проявлением бытия как такового, логос не может быть отождествлен с разумом и логикой: “Еще до того, как человек явно услышит „Логос”, он уже присутствует для человека и всегда позволяет человеку собирать его”.

В 1966 году Хайдеггер вернется к подробному разговору о Гераклите — совместно со своим учеником Евгением Финком они проведут в университете Фрайбурга несколько семинаров о нем. Стенограмма этих встреч также уже переведена на русский, и едва ли без изучения двух “Гераклитов” можно говорить о приближении к пониманию более поздних работ Хайдеггера.

Стивен Хокинг. Три книги о пространстве и времени. Перевод с английского И. Иванова, М. Кононова, Н. Смородинской. СПб., “Амфора”, 2012, 503 стр.

Издание, объединившее главные работы американского физика, открывает многократно публиковавшаяся на десятках языков (включая русский) и самая популярная из книг Хокинга — “Краткая история времени”, повествующая об эволюции исследования Вселенной от Аристотеля до наших дней. Особенно акцентируются рубежи эпох, инициировавшие кардинальные повороты мышления: гелиоцентрическая модель Н. Коперника, разрушившая гармонию античного космоса и открывшая представление о Земле как о крохотной планете, потерянной в бесконечности; теория относительности А. Эйнштейна, в корне изменившая отношение к понятиям пространства и времени; квантовая механика и принцип неопределенности В. Гейзенберга, позволившие заговорить об отсутствии предсказуемого сценария в поведении элементарных частиц; а также исследовавшаяся самим Хокингом проблема космологической сингулярности , возможность существования состояний, не подчиняющихся известным законам физики (начальный момент Большого взрыва).

Две другие работы, присутствующие в этом сборнике (лекции “Черные дыры и молодые вселенные” и “Теория всего”), в целом посвящены тем же самым сюжетам — истории исследования Вселенной и формулировке актуальных вопросов науки. Согласно Хокингу, главной проблемой, стоящей сегодня перед физикой и астрономией, является трудность создания единой теории Вселенной, чему мешает прежде всего сложность согласования принципов классической теории относительности с достижениями квантовой механики. Вследствие этого на данном этапе наука вынуждена заниматься параллельным развитием частных теорий, которые в будущем, возможно, смогут быть объединены в “теорию всего” (ступенью к этому Хокинг называет исследования квантовой гравитации, но любопытно, что ни в одной из этих лекций он не упоминает о синергетике и И. Пригожине).

Несмотря на подчеркнутую толерантность в отношении христианства, корреляция теоретических построений Хокинга с идеей Творца (и особенно мыслью о возможности Его вмешательства в функционирование Вселенной) сформулирована как весьма проблематичная. Вместе с тем, при амбициях достичь “полного понимания” мироздания, Хокинг указывает на ряд серьезных сложностей, связанных прежде всего с тем, что наука, описывая что есть Вселенная и как она возникла, оставляет за скобками вопрос, почему она существует. “Философы же, чья работа в том и состоит, чтобы задавать вопрос „почему”, не могут угнаться за развитием научных теорий”, — пишет Хокинг, считая одной из серьезнейших проблем современности специализацию знания. Он часто вспоминает о некомпетентности философов науки в отношении современных исследований, но одновременно приходится признать, что некоторые из его собственных высказываний о философии способны вызвать улыбку. Так, сосредоточенность Л. Витгенштейна на анализе языка Хокинг называет “унижением для философии” (хотя в ХХ веке, может быть, лишь М. Хайдеггер был в такой степени поглощен онтологической укорененностью языка).