Чтение онлайн

Литература проходит этот путь с самого начала — от «рацио», от документалистики и краеведения. Дело в том, что в советском Львове ключевыми текстами на десятилетия оставались мемуарный «Высокий Замок» Лема (русский перевод — 1969) да многочисленные путеводители, результат масштабных искусствоведческих трудов по музеефикации города. Того требовали идеологические рамки эпохи, однако вокруг архитектурного заповедника уже в советское время сложилась краеведческая среда, аккумулирующая городское Предание. К этому подталкивал сам Львов: архитектурный ландшафт стал материализацией памяти, поскольку нигде не найти настолько сохранившегося старого центра (куда большего, чем туристический «пятачок» вокруг площади Рынок) — от XVI века до межвоенья, от арсенала до синагог, от доминиканского костела до армянских церквей.

Когда (уже в Новейшее время) открылись (хотя бы частично) архивы, какое-то время ушло на собственно архивную работу — поиск, публикацию документов и т. п. А далее — эссеистика, исторические и культурологические очерки, сборники научных трудов, публикации сетевых дискуссий — от серьезного анализа («Феномен города» Тараса Возняка) до вполне развлекательной «гиляровщины» («Тайны львовского кофе» или «Кнайпы Львова» Юрия Винничука) [19] .

Роль Винничука в самоосознании львовского мифа и его трансляции вовне — исключительная. И «Тайны…», и «Кнайпы…», и «Легенды Львова» [20] , посвященные Львову австрийскому и польскому — до начала Второй мировой, впервые опубликованы еще в конце прошлого века, с тех пор многажды переиздавались и послужили источником «львовофильских» текстов целой когорты писателей, охвативших уже и послевоенный Львов. В 2002 — 2004 годах музыкант Илько Лемко вел на местном телевидении программу «Легенды старого Львова», сценарии которой превратились в одноименную книгу, а личные воспоминания автора о послевоенном городе были изданы под характерным названием «Львов превыше всего» (один из самых прочувствованных эпизодов — рассказ о победе львовских «Карпат» на Кубке СССР по футболу в 1969 году) [21] .

Однако не только эссеистика подражает книгам Винничука или опирается на них, и не только львовянин может написать «львовский роман». Андрей Курков, автор «киевского романа» «Ночной молочник» (о нем мы писали в первой части этой колонки), получил предложение от львовского мэра сотворить нечто подобное и для Львова. Результатом стала фантасмагория «Львовская гастроль Джими Хендрикса», основанная на все том же наборе городских легенд — от хипповской истории о руке покойного гитариста, захороненной на местном кладбище, до подземного древнего моря, омывающего корни города. Фантасмагория несколько сумбурная по сюжету, но весьма скрупулезно воспроизводящая городскую топонимику. Уловлен ли в романе тот самый «дух Львова» — вопрос спорный, зато уловлен сам Винничук, который столько консультировал Куркова, что стал одним из центральных персонажей «Гастроли».

О том, насколько полно воссоздают винничуковские штудии дух старого Львова, свидетельствует цикл детективных романов поляка Марека Краевского об Эдварде Попельском («Голова Минотавра», «Эринии» и др., 2009 — 2012). Надо сказать, что Краевский прославился на родине и за ее пределами ретродетективами о межвоенном Бреслау. Вроцлав — немецкая территория, ополяченная после войны, и Краевский честно воспроизвел то, что в Польше долго старались забыть. Львов же, наоборот, в современной Польше до сих пор мыслится «своим» Лембергом, хотя в нынешнем, украинском городе от того, канувшего, осталась лишь кропотливо возвращаемая память. В обоих циклах у Краевского наряду с протагонистом-следователем вторым главным героем оказывается хронотоп города — его время и место [22] . У Краевского старый Львов получился если и не узнаваемым (об этом не нам судить), то, во всяком случае, убедительным. Узнаваемы, однако, источники — книги Винничука, особенно «Кнайпы Львова», именно по их маршрутам — от шикарных рестораций до притонов криминального мира — движется герой.

Вместе с Винничуком читатель прошел весь путь становления «городского мифа», от нон-фикшн до романов. Мы уже рассказывали о его очень львовской и очень химерной «менипповой сатире» «Мальва Ланда» (2003) [23] . Львовским духом проникнута и малая проза Винничука, но цели создать «миф о городе» здесь автор явно не ставил. А новейший роман писателя, «Танго смерти» [24] , напротив, откровенно концептуален и даже полемичен.

В осмыслении истории ХХ века современная украинская проза обращается к личному переживанию. Мария Матиос, Сергей Жадан, Оксана Забужко, Александр Ирванец — все они понимают исторический процесс как приватное прошлое, личное или семейное. Но когда говорят личности, невозможна сшибка типа «стенка на стенку» (Восток против Запада, либералы против почвенников…). Нашумевшие романы Василя Шкляра («Черный Ворон») и Оксаны Забужко («Музей заброшенных секретов»), выстраивающие жесткое противопоставление «мы/они», являются скорее исключением. У Винничука многообразная, пестрая, нередко гротескная жизнь Львова 1930-х годов, своего рода полиэтническая утопия, если чему и противостоит, то бесчеловечным режимам, какое бы обличье они ни принимали. Четыре главных героя — украинец, поляк, немец и еврей, отцы которых погибли в 1921 году, сражаясь за Украинскую Народную Республику.

Оккупанты как персонажи вообще не появляются в тексте. Для рассказчика и его соотечественников это гротескные фигуры в диапазоне от видений ночного кошмара до грубой карикатуры. Кошмары, увы, вполне документальны, а карикатурные зарисовки «советских освободителей» содержат явные анахронизмы, но, вероятно, потому, что опираются на городской фольклор (офицерские жены приняли ночные рубашки за вечерние платья и т. п.). Однако, в отличие от Шкляра и Забужко, Винничук и писал не исторический роман в строгом смысле слова: это одна из граней львовского мифа — история о потерянном рае. Здесь не может быть объективности: разнообразные «они» — это внешний мир, уничтоживший наш дом.

Есть и еще одно отличие. Шкляр и Забужко написали свои книги, что называется, на полном серьезе. «Писать огромную хронику, как Забужко — мне просто скучно», заметил Винничук на киевской презентации «Танго смерти». «Это что, какой-то семейный роман? <…> Я должен писать так, чтобы еще и другим было интересно» [25] . И у Винничука и у Забужко связь с историей носит мистический характер: телефонные звонки из прошлого в «Музее…», припоминание своей «прошлой жизни» в «Танго...». Но если в романе Забужко, вполне соцреалистическом по духу, модный ныне мистический элемент смотрится чужеродно, то Винничук и писал трагикомический развлекательный роман, чуть ли не с отсылками к «дэн-браунщине»: современный историк, специалист по «арканумской культуре», читает записки львовянина, погибшего во время энкавэдэшной облавы на партизан-оуновцев, и узнает о тайной музыке, которая помогает человеку вспомнить его предыдущее воплощение. (Разумеется, читает он рукопись, им же и написанную в прошлой жизни!) И насколько формульной, условной и безжизненной вышла современная линия — вплоть до анемичного языка, что Винничуку вообще-то не свойственно, — настолько полнокровен и лингвистически виртуозен ретропласт, записки Ореста Барбарики. Хотелось бы процитировать — но, увы, подобно «Одесским рассказам» Бабеля, «Танго смерти» на другой язык можно только переложить — с неизбежными потерями. Текст настолько плотен, что даже требует специального словарика в конце книги, — прежде Винничук если и писал так, то только в своих «этнографических» книгах, и то далеко не всегда.

Еще одна заметная работа в этом плане — «Львовская сага» Петра Яценко: несмотря на громкое название — всего полторы сотни страниц [26] . Не «Форсайты», но тем не менее история нескольких поколений двух семей, от межвоенья до 1960-х. Автор — человек молодой, и само его обращение к этой теме говорит о многом.

На наших глазах литература «гения места» из сугубо краеведческой трансформируется в беллетристику, причем беллетристику массовую (вспомним «Киевских ведьм» Лады Лузиной, о которых речь шла в прошлой колонке). А во Львове есть еще один стимул для этого процесса: многообразный город стремительно преобразуется в туристический центр, и вслед за этим происходит то, что социологи называют «коммерциализацией различий». Львов украинский, польский, еврейский, армянский, австрийский становится товаром и брендом во всех смыслах этих слов, как в хороших, так и в дурных. Случай не единственный и даже типичный: в европейской культуре главным образцом, конечно, остается римский текст, созданный туристами и тоже ориентированный на прошлое.

Конечно, трансляция литературного образа города вовне ярче (и упрощеннее), нежели его переживание «изнутри». Многие местные жители полагают, что Львов вовсе не таков, каким предстает в путеводителях, от «Кнайп…» до новейших романов. Настоящий город — это спальные районы Сыхив и Замарстынив, промзоны — наследие советской эпохи; бесхозяйственность городских властей, перекопанная Армянская улица, проблемы с водоснабжением — реалии сегодняшнего дня. Все попытки выйти за пределы винничуковских тем пока что маргинальны: «другой» Львов пребывает на периферии литературы, от молодежной социальной прозы до молодежного же фэнтези.