Чтение онлайн

“Тут есть такой, немного мистический момент: репортер должен верить в то, что все в мире имеет какую-то логику, что не бывает ничего случайного. Это должно у тебя быть на уровне мировоззрения и даже инстинкта. Я говорю не обязательно о вере в Бога. Просто надо верить, что если вот это уже случилось, то это не просто какая-то тупая и безмозглая случайность, что это результат прорыва какой-то „грибницы”. Что-то там под землей назревало-назревало — и, бац, вырвалось наружу! Если ты не веришь в эту „грибницу” и тебе все кажется случайностью, то ты никогда не найдешь какого-то интересного решения той или иной темы”.

“Когда я затрагиваю религиозные темы, стилистически я стараюсь работать на том же поле, на котором Лесков писал свои повести, а Честертон — детективы. Серьезное христианское содержание, изложенное языком и сознанием светского человека”.

Марина Струкова. Говорить о свободном человеке. Беседует Ренат Аймалетдинов. — “День литературы”, 2012, № 8, на сайте газеты — 27 августа < http://denlit.at.ua >.

“Цой не меланхоличен, он уравновешен. Когда другие орали, хрипели, проклинали, он говорил спокойно, уверенно и четко. Его песни как прочные здания, где нет лишних деталей. В них точный художественный расчет, чистота, лаконичность. А после прослушивания песен других рок-бунтарей остается ощущение неряшливости — площади после митинга, забросанной бутылками, листовками, флажками. Цой уже не рок-кумир, а эстетический эталон”.

“Думаю, отрицательное отношение [Юрия] Кузнецова к поэтессам — это месть женскому миру, который он не смог подчинить. К тому же он создавал имидж, носил маску надменного гения. Возможно, кто-то знал Кузнецова без этой маски…”

Алексей Татаринов. Вадим Кожинов и Юрий Кузнецов — творцы эпического романа. — “Наш современник”, 2012, № 7 < http://nash-sovremennik.ru >.

“Последние кузнецовские поэмы стоит рассматривать в том же контексте, в котором мы оцениваем гоголевский побег от себя-писателя в „Выбранные места из переписки с друзьями”, в сожжение литературы ради священной дидактики, или толстовский отказ от романного ради исправления жизни через тексты, которые уже трудно назвать литературой. Где-то рядом кожиновское расставание с литературоведением ради историософии и даже политики”.

“Возможно, в этом — знак поражения литературы, сигнал о ее относительности. Но если бы не было этого поражения, литература оставалась бы развлечением праздных, легковесных умов, а не делом настоящих мужчин, эпических творцов, которыми были Вадим Кожинов и Юрий Кузнецов”.

Татьяна Толстая. “Художественное вранье — это не ложь, это цветение фантазии”. — “Московский книжный журнал/ The Moscow Review of Books ”, 2012, 24 сентября < http://morebo.ru >.

Встреча с Татьяной Толстой прошла 2 сентября на “Бульваре читателей” — книжной ярмарке, организованной книжным магазином “Фаланстер” в День города. Встречу вел Дмитрий Ольшанский.

“Писательский червь, который сидит внутри, — это ненормальность, которая заставляет нас неизвестно почему работать со словами каким-то странным образом, ну у всех есть свои отклонения, у нас — такие. Нам нужна какая-то пища, такой пищей являются природа, погода, музыка, на кого что действует, но также и чужие слова. И эти слова, сложенные в определенный рисунок, нами поглощаются не так, как обычным читателем, который просто пришел поесть. Мы как повара, которые пришли в другой ресторан, мы совершенно иное извлекаем из текстов”.

“Описания того, что сделал Иван Петрович, который будто бы существует, его неспешные передвижения — все это нужно не ради самого Ивана Петровича, дело в том, чтобы что-то важное сказать о чьей-то уникальной живой душе, о ее радости и тоске, к которым сводится земное существование, потому что всякий человек задается вопросом: почему я здесь оказался, почему меня отсюда выгонят и для чего это все? Ты не успел понять, что происходит, а уже давай, старушка, на выход. Есть ли бог, куда меня ведут, там тьма или какие-то новые жизни. Всякий думающий человек эти вопросы проживает, и каждый раз об этом можно сказать по-новому, завернув эту мысль в самые разные сюжеты, фабулы, темы. Так что на этот вопрос я не могу ответить однозначно, я надеюсь, что литература не может умереть в принципе, но куда пойдет высокая литература — это вопрос. Она безусловно не развалится так, как развалилось изобразительное искусство”.

Михаил Угаров. “Одни мои знакомые в обмороке от высказываний других моих знакомых”. Руководитель Театра.doc рассказал “МН” о новых героях и задачах театра. Беседу вела Алена Солнцева. — “Московские новости”, 2012, на сайте газеты — 7 сентября.

“Сейчас происходит размежевание. В том числе и в нашей, скажем так, художественной среде. Половина моих знакомых в обмороке, в ужасе от высказываний других наших знакомых, людей, чьему мнению мы привыкли доверять. И вдруг они произносят какие-то идиотские или, того хуже, фашистские речи. У многих это вызывает оторопь. У меня не вызывает. <...> Я себе говорю: вот и хорошо, Миша, тебе дают возможность определиться. Давно пора. У меня пока нет позиции. Есть набор противоречивых взглядов: на политику, на демократию, на нашу жизнь. Но пора уже иметь идеологию. Ты же знаешь, как мы росли — большая задержка была. Но пришло время. Надо взрослеть”.

Людмила Улицкая. Священный мусор. — “Новое время/ The New Times ”, 2012, № 26, 27 августа < http://newtimes.ru >.

Эссе из новой книги. “О детстве девичьем — почти ничего нет: девочки в локонах и в панталонах играют на клавикордах весь XIX век. А Наташа Ростова еще и пляшет. Пожалуй, первый, кто написал о детстве девочки, — Пастернак, „Детство Люверс”. Детство девочки Жени Люверс. Проговорил, как мог, „историю ее первой девичьей зрелости”. Язык молодого Пастернака, спущенный с цепи, раскатывающийся, как гром, отдающийся эхом, торопится — бегом, летом, кувырком — сбросить с себя чинность XIX века, расшириться до возможного предела, наполнить собой мир, пересоздать его… но не может произнести, никогда не сможет произнести слова „месячные”, „менструация”. Даже латинское mensis и то непроизносимо! Только ввысь и никогда вниз! Категорическое отсутствие женского опыта восполняется поэтическими прозрениями. Но прозрения эти общечеловеческого характера <...>. Что знаю я о детстве девочки? Много больше, чем Пастернак. И много меньше. Девочкой я была, но поэтом — никогда” (“ Детство: девочки и мальчики ”).

“Человек всегда такой мелкий и был”. Прогулка по Москве с писателем Дмитрием Даниловым. Беседовал Андрей Архангельский. — “Огонек”, 2012, № 36, 10 сентября < http://www.kommersant.ru/ogoniok >.

Говорит Дмитрий Данилов: “Ни одна беседа на эту тему не обходится без упоминания писателя Леонида Добычина. Я могу предположить, что эта моя склонность к „ничего не происходит” коренится в глубоком впечатлении, которое он на меня произвел в юности. Во многих его текстах что-то вроде формально происходит, но на самом деле не происходит ничего. Меня это потрясло”.

“Ошибочно думать, что XIX век был веком ярких людей. Это был век точно таких же „никаких людей”, как и век XX, и XXI. Просто литература набрела на это „описание ничего” в попытках выйти из тупика „рассказывания историй”. Это идет еще из античности, из мифов, в которых действовали великие герои. Так по инерции до ХХ века считалось, что литература должна быть о каких-то необычных людях, а потом выяснилось, что обычные люди остаются почему-то неописанными. В ХХ веке это уже начали понимать, Чехов, в частности. И в дальнейшем писатели пытались обратить внимание не на события, а на промежутки между событиями. Дело не в том, что человек измельчал. Нет, человек не измельчал — он всегда такой мелкий и был. Просто литература стала на эти мелочи обращать внимание”.