Чтение онлайн

Библиотеки его возмущали! Выворачивали. Особенно, если сторожились. «Что за мещанские предрассудки?! — кричал Ванечка. — Решетки на окнах! Пломбы на дверях! Вахтер с бессонницей! Вахтерша, чья половая жизнь прекратилась при Ярославе Мудром! А худосочки из комиссий? Проводят ревизию, водя носом по полкам! Да сплавить все, а самой — двинуть в Ялту! Я бы с ней съездил, я бы ей настрополил шурымур...» o:p/

В этих призывах сказался не только книжник, влюбленный в книгу сверх приличия (хорошо выразился Сережа Аверьянов? его Ванечка на Джойса нагрел), но и человек, истово протестующий против официоза. Серьезнее радикала в 70 — 80-е не было. К тому же он открыл новейший способ эмиграции! o:p/

«Один сосед, — шепчет Ванечка в „Полете”, — мне рассказал, что есть способ оказаться в Америке без всяких еврейских тетушек и намеков Конторы Глубокого Бурения. Хотя именно бурение тут очень кстати. Помните, — спросил меня сосед, — как в возрасте нежном мы играли в песочнице? И говорили, что если копать и копать лопаткой, то дырку прокопаешь насквозь — а там Америка. — Старая песня, — хотел я срезать его. — А вот не спешите, — запротестовал сосед. Способ мой к песочнице отношения не имеет. Нужно найти дыру, — он застеснялся, — в смысле отхожее место. Не первый попавшийся деревенский скворечник с дырой, где по горло плещется. А особенный, я хочу сказать, волшебный. И прыгнуть туда головой вперед. Раз — а выплываешь в Америке! В Нью-Йорке на Пятой авеню, — мой сосед даже покраснел от восхищенья. Но я притормозил его радость. И резонно с вопросом уточняюсь: что же я буду делать на Пятой авеню обгаженный? На Пятой авеню — а с тебя говяшка течет! Хоть в Гарлеме вы меня бы выудили! Может, негры приняли бы за своего? А может, они принюхамшись? Вы, например, знаете, как по-английский говяшка? Вы в школе такое слово проходили? — Не-ет, — тут мой сосед аж побледнел от грусти. А потом — пцоп! — ударил себя по лбу и говорит: так волшебный этот домик не потому, что дыра в Америку ведет — тут как раз волшебства никакого нет, а закон геологии, — волшебный, потому что выстреливаешь, как поплавок на Пятой авеню — а сам весь блондин с картинки и в белом костюме — хай дуду!» o:p/

Но если серьезно: способ-то работал. Ванечка Аполлонов добрался до Нью-Йорка быстрее Христофора Колумба. Сразу после издания (в 80 — 81) стали начитывать «Полет в Ерусалим» на «Голосе Америки». Тогда во множестве русских медвежьих углов приставляли к радио магнитофоны-гробы, чтобы записать текст. С первых строчек сообразили, что такого еще не бывало. А потом часами и часами слушали (ржа и стуча в восторге ногами), тюкали по пишущей машинке — вот и собственный экземпляр. o:p/

«Вы догадались, почему меня любите, касатики? — хитрит Ванечка в „Полете на бесе в Ерусалим”. — Просто у вас жизнь слишком правильная. Таскаетесь на работу. Детей волочете в школу, в школу, в бассейн, в бассейн, а теперь в кружок дурацкие руки, в дурацкие, а еще навещаете болезную тетю (да тюкнете в кумпол!), и мне нравится, что жене вы звоните восемь раз в день (лучше обмотайте ей горло телефонным проводом, трубку переварит?), что вы еще делаете, ух, глупые, а вот я делаю — что хоцу! o:p/

Потому что тот, кто отказывает в исполнении своих желаний, потом горько раскаивается за бесцельно прожитые годы. Потому что миленькие грудки (пока они, ух, хороши!) ждать не будут. Отцвели уж давно апельсины в саду... И ландыши снежные...» o:p/

Прибавьте, что Ванечка был единственным человеком, не боявшимся ядерной войны и даже мечтавшим о ней (помню болтовню 1982-го). «Пока вы будете метаться, как тараканы в дихлофосе, — мурлыкал Ванечка, — я ноги в руки и в библиотеку имени Сифилитика. Там, там, касатики, хранится моя красавица, тоскует за бронированной дверью, гневается на тюремщиков, которые не дают ей показать миру свою красу, — она, единственная такая — святая Библия моего тезки Иванушки Гутенбергова... Если завтра война, если бы завтра... В воздухе рычат ракеты — рр-ыы, рр-ыы, — сколько, пусть Вадик скажет, им нужно, чтобы накрыть нас с Аляски? А я — счастливый — ра-аз! — и на Воздвиженку! Мне достаточно пятнадцати минут...» Это правда. Он приткнулся тогда в Трубниковском переулке, у Аси Чернецовой. Пока он мечтал о Гутенберге, о нем мечтала Ася. Пока он меланхолически признавался, что вынужден принять Нобелевскую премию (из-за Гутенберга опять-таки, решил — вот позор! — выкупить Библию, а не протырить) — Ася манила его дачей в Абрамцеве. Он сипел (уже пополз рак горла): «Миливон — и Библию на бочку!» — «Конечно, — улыбалась ему Ася, — в Абрамцеве такие грибные леса. Ты ведь любишь?..» o:p/

Помню, мы поднимались от Кутафьей башни (баба красная, поддатая — говорил о ней Ванечка), и вдруг он посмотрел тоскливо на колоннаду библиотеки, а потом повернулся — затряслись вихры золоченые от смеха — «Что поделаешь, Жоржик, — страсть...» o:p/

И в троллейбусе пошептывал с винным весельем: «...я научу тебя, а? я покажу тебе... там есть пожарная лестница... как у тебя с вестибулярным аппаратом?.. по крыше пятнадцать шажков... Господи, да хоть час посидеть с ней, с Гутенберговой, в обнимку... У нее все начальные буквы сияют пурпуром!.. Хоть бы только кончики пальчиков ее поцеловать... А потом — и пожизненное заключение — чепуха...» o:p/

Ну разве могла Мария Розен против такого сумасшедшего устоять? o:p/

o:p /o:p

o:p /o:p

4 o:p/

o:p /o:p

«Книги-то книги, — щурится Вадик, — но тянул он их, потому что спортсмен. Бобслеист, одним словом...» Да, цель была единственная — возлюбленная с любой талией (завидуйте, женщины!) — хоть сто, хоть двести, а лучше с талией в четыреста страниц... Но кто знал Аполлонова с книгоблудливой стороны, соглашался: он смакует виртуозную технику книжного ловеласа. o:p/

Судите сами. Школьно-примитивный способ припрятывания учебника (под рубаху, за ремень, с опорой на причинное место — не будет же учительница шарить там!) — Аполлонов довел до совершенства. Его слова «любимых писателей чувствую кожей» — были отнюдь не метафорой. «Пьесы Катеньки Великой щекотали меня», «у юбилейного Пушкина небритый коленкор», «не переношу альбомов — от них простужается аппендикс», «проглотить за раз три тома довольно-таки трудно», «я выносил эту книгу под сердцем», «глянцевая суперобложка — это кожа мокрой лягушки» — следовало понимать буквально. o:p/

Ванечка и в сорок лет сохранял живот пятнадцатилетнего. Никакого брюшка! Поскольку — тут он наставлял, желая приобщить к своим талантам, — втягивание книги под ремень уже затрудняет дыхание, а если с жирком — захрипишь. Как-то взял на прокат у Сашки-на-сносях бандаж для беременных — нет, замедляет работу. Да и практика показала, что книгу ловчее располагать в области надпочечников. o:p/

Далее. Механика (как в любом ремесле) все-таки вторична. Никто не спорит: важно уметь тянуть, тянуть книгу из тесноты, без кряхтенья, без неуместного швак-швак-швак — когда книги начинают швакать на пол! Но еще не забыть о лице: всегда отрешенно-спокойном, всегда книжно-вдумчивом. Чтобы сам вопрос — «А вы что здесь забыли?» — был бы неуместен, как — «А вы блондинок утром предпочитаете в какой позиции?». Но самое-самое — промеж стеллажей научиться перемещаться, как Андрей Болконский на званом балу, — легко! Обходительным (раз книжечка) кавалером (два), шепча комплименты (три, четыре), пируэт в другой ряд (пять, шесть), наклон, поклон (семь) — вот так танцуя, покорять сердца партнерш (восемь, девять)... o:p/

Трезво оцените свои природные данные. Кто высок ростом — идет в баскетбол или снимает книжки с верховьев шкафа. Кто низенький — в танкисты или нашаривает нечто завалившееся в пыль еще при прежнем руководстве. Можете покряхтеть (для правдоподобия) и объявить, что расплющиваете большим пальцем таракана, тьфу ты, двух!.. Заметьте, не следует покрываться красными пятнами от взволнованности момента. Здесь очевидный минус — у совестливых, белокожих блондинов. Но именно к их категории принадлежал Ванечка! Тогда, вычислив на себе недоверчивый взгляд, пойдите в атаку: «Э-э, простите, а в каком году родился-таки на свет Карл Маркс?..». Собьешь спесь с любой честноглазой сотрудницы — пусть пороется в энциклопедиях, вскакнув на лесенку, предоставив вашему взору свою попо и лакомые ряды книжек. o:p/

Но, повторимся, это механика. Психология — гораздо важнее. o:p/

Между прочим (а вы, касатики, знали?), и в библиотеке все начинается с улыбки. Но не с наклеенно-однообразной! В картотеке Аполлонова до дюжины улыбок. Улыбка передовика (хороша в провинциальных городах с населением от 100 тысяч). Улыбка ценителя природы (уместна там, где население не перевалило за 15 тысяч). Улыбка холостяка (универсальна!) Она, в свою очередь, имеет два подвида. Улыбка холостяка, еще не пережившего утраты (безотказно пленяет библиотекарш в возрасте до 28 лет). Улыбка холостяка, уже пережившего утрату (тут ваши библиотекарши от 44 лет и старше). Если небрежно раскрыть паспорт на графе «дети» с вписанными туда пятью детьми (паспорт не обязательно свой), то считайте, можно заказывать контейнер. Речь о книгах, если вдруг забыли. o:p/

А улыбка скептика? Тонкое оружие... Пустит вскачь сердечко библиотекарши из категории — «а вы думали, я здесь сижу, потому что не гожусь ни на что большее?». Библиотекарша зацокает, зацокает в лабиринты стеллажей с одной целью, чтобы на лице скептика открылся изумленный рот (и откроется!), ведь она продемонстрирует (а губки у нее, как у английской принцессы) издания (ну-ка, поперхнитесь!), которых и в Москве не сыщешь! Нет-нет, давать такое в руки — преступление... Лишь взглянуть... Помилуй бог... o:p/