Чтение онлайн

Имя Утина когда-то стояло седьмым в списке после Твардовского. Пятнадцатым после Пастернака. Умел припомнить, что его тетке — утонченнейшей Ариадне Васильевне Порк — Игорь Северянин посвятил стихотворение — Утин читал его, вскидывая нервную пясть: o:p/

o:p /o:p

Нежна, снежна, больна, балладна, o:p/

В Москве царила Ариадна! o:p/

Быстра, стройна, электро-ладна, o:p/

В Москве искрилась Ариадна!.. и т. д. o:p/

o:p /o:p

Почему Маруся вышла за Утина? Неделикатный вопрос. Сплетничали, что Валерий Григорьевич Утин был другом семьи Розенов. Сначала приглядывал за девочкой-молчуньей, после заглядывался на девицу с мечтой в глазах. И вообще — добавляли — он хорошо сохраняется: гантельки, эспандер, нажимал на воду минеральную, выучил шведский зачем-то в пятьдесят лет (но память, следовательно, юношеская), завкаф, докнаук — что вам еще? — кстати, рукастый — чего не скажешь про белоручек-интеллигентов — сам перебрал движок в боготворимой им «Победе», сам зубным порошком начищал бампер. o:p/

Но я навел точные справки: про дружбу с семьей — вранье. Насколько я могу судить о характере отца Маруси — язвительном инженере, строителе мостов, Александре Александровиче Розене (которому при его фамилии приходилось просчитывать в своих сооружениях двойную прочность, тройную гарантию) и матери — Екатерине Алексеевне, урожденной — ни много ни мало — Олсуфьевой, — Утин не был их героем. Розен-старший, например, терпеть не мог пайки, судки, казенные дачи, коллективные заезды, пятичасовые юбилейные заседания, пиджаки с орденами, пижамы санаторные, — которые высыпались на коллег из сталинского рога-изобилия, при условии, конечно, если их не согнули в рог бараний. Дело не в характере, а — он постукивал себя по нагрудному карману кожаной куртки — в блокноте с цифирью. Если с ним спорили, надменный Розен предупредительно соглашался: «Считайте...». Только нервный тик (прыгало веко) мог выдать: было не просто. Два раза (сначала в 37-м, потом в 1949-м) руки на него чесались. Похоже, находилась более важная лапа, если он не расстался с родными навсегда. o:p/

Разумеется, после замужества Маруси родители виделись с Утиным. Но он, обидевшись, раскусил их: придиры. К тому же его царапала несмена Марусей фамилии, хотя он научился извлекать из этого пользу — и смаковал романтическое звучание... Все зависит — в каком кругу. Из разницы в возрасте тоже извлекал: себя холил (я был удивлен, узнав, что он легко проплывает свои три километра в Коктебеле и где-то под Гаграми, где они тоже могли застрять на месячишко), курил себе фимиам, Маруся с каждым годом расцветала как поэт, как переводчик, потом как эссеист, а Утин небрежно уточнял — «моя супруга... — подумать только — еще вчера студентка...». o:p/

Да, фотопленка жизни проявилась, и я помню, какое было у Маруси лицо, когда мы ехали обратно в Москву, после бутылочно-вилочного концерта. Она говорила, смеялась, но как будто не с нами. «Марусь, ты слушаешь?» — обижался Староверчик. Она кивала, но глаза были, как облака, высоко. o:p/

«Как влюбляются женщины? — спрашивает Ванечка в „Полете в Ерусалим”. — Эх, разве позволительно раскрывать подобные тайны... Только снисходя к вашей, касатики, неопытности. Ибо влюбляются женщины — вдруг». o:p/

o:p /o:p

5 o:p/

o:p /o:p

Так какая же метода удерживать Марусю? — не своими же поношенными выраженьицами — «это было давно, когда я еще музицировал», «интеллигент в третьем (четвертом) поколении», «я дилетант, но в химии (биологии, астрофизике, генетике, фармакопее) основная проблема сейчас...», «помнится, я дискутировал с Эренбургом (Луи Арагоном, Осипом Бриком, нашей дорогой Асей Берзер, почему-то — Марчелло Мастрояни). И не дачей на Николиной горе («я дискутировал с Вересаевым»). И не Коктебелем («коктебельские кухмистерские теперь не те, я дискутировал об этом с Львом Кассилем»). И не доступом в запасники лучших музеев («я дискутировал с Пиотровским, Антоновой, Мухарчуком»). И не весенними наездами в Париж («по линии общества нашей с Францией дружбы, где я состою почетным... я дискутировал с Морисом Торезом»). Откуда Маруся, между прочим, сбежала (известив Утина с дороги — ох, и досталось ему тогда) в Рим, увлекаемая своей подругой Франческой Чезаррой. Попрыгучая Франческа божилась, что они обернутся за два дня — и успеют даже вдохнуть аромат миртов в садах Ватикана, ну за три, давай на шесть? «Я знаю лесенку, я знаю воротца, — горела Франческа, — откуда увидишь все! И только я знаю... Я дружу с Иоанном-Павлом... Только я дружу...» o:p/

Зеленый Утин потом тыкал в римский путеводитель (кстати, итальянским он владел хуже, но сносно) и даже обвел золотоперым паркером (при его-то бережливости!) и лесенку и воротца. «Излюбленным местом любования садами Ватикана давно считается...» Ну что скажешь... Педант. Интеллигент в третьем (четвертом?) поколении. o:p/

Он знал неприятное свойство Маруси — тихой, книжной, даже холодной, не без снобизма, работолюбивой, до двух ночи над словарями — вдруг взбрыкивать. Как вульгарно выразился бы Вадик Длинный (вглядчивые татарские глазки). «А что? От Утина и святая полезла бы на стену! Полгода выносить. Ну год. Утин — как марксизм-ленинизм — с возрастом прокисает...» o:p/

«Твои новые приятели, — печально тянул Утин после первых наездов Маруси в Курочки, — люди, вне всякого сомнения, небесталанные. А Сергей Сергеевич Аверьянов вообще — фигура. Хотя ума не приложу, как он может наслаждаться подобным обществом? Попойки. Анекдотики. И, говоря по-гамбургскому счету, жизненная никчемность. За показным острословием, за намеками на оригинальность нет главного — нет дела. Жить не по лжи — это не втихаря поливать помоями... А каждодневный труд. Лекции. Книги. Личный пример. Рекомендации вышестоящим. От которых, замечу, нелегко отмахнуться...» — «Книжку Аполлонова издали в Германии...» (Маруся не собиралась спорить.) — «Правда? (Утин удивится.) Душенька, они рады издавать все, что угодно...» — «Называется „Полет на бесе в Ерусалим”». — «Ме-ге. Что-то юмористическое?» — «Нет, — и прибавила: — Я не читала». o:p/

Она сказала неправду. Вадик дал ей машинопись, несмотря на запрет Ванечки. Вадик, конечно, запретом пренебрег. Да просто — ерунда какая — забыл. Всем давали читать. Чем Маруся хуже? Все-таки литератор. Переводчица. Острый глаз. Муж — идиот? Мало ли... o:p/

Разве мог Вадик знать, что не выдумать Аполлонову «Полета в Ерусалим», если бы Сильвестр не вывел на платформу в Курочках ее — чьи волосы сразу подхватил ветер и вызолотил их, в сущности, спокойно-русый цвет. o:p/

Маруся сказала, что не прочла «Ерусалима». Зачем? Так бывает, когда сердце не спокойно, — не могла говорить об этом. Знала, с кем беспутный Ванечка хочет лететь в Святую землю: «Эх, возлюбленная моя спит, и ей начхать на меня. Но знает ли, надменница, что я, ничтожный Ванечка, у которого табачинки на рукаве, бормотуха вместо мыслей и не сердце, а жбан для бражки, знает ли, что только я — вы, касатики, не в обиде? — могу дать сокровище... o:p/

Город святой, который поет псалмы за холмами. Там ангелы зажигают лампады, а если толкнут крылом (лампадное масло жирное, излишне пахучее — особенно когда маслянится желтыми пятнами на крыльях), — зато весело потом купать крылья в золотых водах Иордана! Ангелы — всегда брызжутся, ведь они — мальчишки двенадцатилетние! Поэтому и настроение у них хай-дуду. o:p/

У нас колотит кости февраль, а на палестинской земле уже заговорили нарциссы. Дыхание пустыни клонит их — так клонит голову любимая, когда меня слушает, не догадавшись, что хочу ей сказать. o:p/

Знаешь, крокусы у горы Кармил — родинки у тебя на плечах. Гладкая кора земляничников — кожа. Щеки гладит ветер, как большие листья смоковниц. А синие гиацинты уже опьянили шмелей. Еще бы не пьяниться, ведь такая синь — только в глазах у тебя. Длинные пряди олив с русыми листьями, как твои волосы. Губы — винные ягоды. А молчание — шепот цветущей фисташки. Когда улыбаешься — розы слетают вниз. Пятнышко от кольца на руке — как роса в Гефсимании, знаешь, в самое утро? Смех — проливной дождь в Палестине, когда выбегаешь на улицу, подставляешь лицо воде, пьешь капли. o:p/

Как хотелось бы мне похитить ее, пока она спит! Вознестись на самолете-ковре в хладную высь океана-неба (я упрячу ее золотое тело в беличью шубку зверохозяйства), не будить, пока свистим, прыгаем, ухаем и снова летим... Вот и море Черное, вот и Мраморное — не пора ли, чудотворица, проснуться? Посмотрела в зеркало неба — и счастлива, что Бог вылепил ее такой, что Он любовался, пока рождал эту плоть, и пел, когда вдувал в нее душу; затанцевали волосы — колосья пшеницы, изумились глаза, когда увидела город в огнях, в звоне бубенцов, с крышами бирюзы и смарагда, с тысячью шестьюстами церквей, с миллионами пилигримов в центре всея земли. Царица Елена нашла здесь крест живоцветный, Готфрид прискакал на коне с серебряными копытцами, эфиопы притопали из пустынь, княжну Ефросинью принесли в шелковом паланкине, а тебя — принес я, Ванечка-горемыка, на ковре с пятном ваксы. Ты тянешь руки из беличьих оплечий к чудо-граду, к Ерусалиму, боясь, что это — сны, ведь сейчас февраль, у тебя горло горит от гриппа, на тумбочке рядом с кроватью термометр и кислое питье — но разве больные сны, желтая мга, когда ломит веки от температуры, — не лучше глупой жизни?..». o:p/