Чтение онлайн

Улыбка просто хорошего парня. Не упускайте возможность заменить лампочку в подсобке (там могут гнить брошюры врагов народа или труды по ритуальному омовению йогов). Смахнуть пыль с верхних полок — да запросто! (Вдруг оттуда слетит портрет Усатого, доброжелательно принимающего вязанки свежих цветов от розовоногих пионерок.) Сколотить стеллажонок? Всю жизнь только этим и занимаюсь. o:p/

Робкая улыбка. Для пожилых или тех, кто болен самомнением в острой форме (среди библиотекарш встречается часто, как среди бе — гонорея). Внимайте советам. Похвальна туповатость. Можно сослаться на неудобное освещение. Это стимулирует выдать книгу на дом — «Вообще-то (вздохнет печально, но с просветительским оттенком) не выдаем, но вам...». Бейте себя в грудь с честным звуком. o:p/

Улыбка гордого и молчаливого красавца. Библиотечные карточки она блаженно запишет на себя. Можете потрепать по щечке. Нет-нет, вынесу сам. Книги истлевают, добрые воспоминания — остаются. Будьте щедры, книгоблуды, на авансы. o:p/

o:p /o:p

o:p /o:p

5 o:p/

o:p /o:p

Если вдруг найдется слабонервный читатель, следует отдельно успокоить такого читателя: в отношении утягивания чужой собственности (если речь не о книгах) Ванечка Аполлонов был чист, как приемщик стеклотары. По карманам приятелей лапой не гулял, в чужие боты не влезал даже по забывчивости, а если выпил когда-то у кого-то французские духи, то, положа руку на сердце: с кем не бывало? o:p/

Ванечка был щепетилен в подобных вопросах. Неудивительно, что в студенческой крепости на Стромынке вспоминали, как измаявшийся Аполлонов с неделю обходил комнатенки, демонстрируя на вытянутых руках ничейный пиджак — потоптанный, с потащенным до крака рукавом, с растворившейся алой помадой в нагрудном карманце (при каких обстоятельствах девица-красавица сунула помаду туда?), даже с вольной запиской в другом кармане — пришлось читать ее вслух, чтобы помочь опознанию утерянного пиджака: «Я, — было сказано в записке пьяным карандашом, — тебя давно ласкаю мысленно», но главное — с мусляканой десяткой. Которую Ванечка, между прочим, мог бы сразу взять себе. o:p/

Впрочем, романтические девушки, прилежные читательницы Аполлонова, затеют спорить: им обидно, что Ванечка — далеко не такой Франсуа Вийон, как они вообразили. — Разве, — загвалчат они, — он не смахивал в свою авоську «бычки в томате» или «завтрак туриста» — все, что грудилось на прилавке и само уговаривало смахнуть? Пока виртуозный Ванечка гипнотизировал перезрелых продавщиц! А как же, — вытащат романтические девушки книжку, — «Полет на бесе»? Ведь там одна из эффектнейших сцен — воровство жратвы в Елисеевском! o:p/

«Ковры-самолеты, — начинает Ванечка отдаленно, — тем хороши, что у них грузоподъемность больше, чем у чертей. Чёрт — все-таки человек. Количество конечностей, например, совпадает. (Из деликатности не скажу, что считая неприличную. А хвост за конечность принимать неправильно — это лишь отросток позвоночника, с научной точки зрения.) Затем — лицо, нос, уши. Повышенная, согласен, волосатость. Как будто в баньке городской с волосатостью плохо. Шерсть... шерсть... Впрочем, кто вас заставляет париться с мужиками? — я, например, всегда стремлюсь в женское отделение. Сделаем вывод: раз чёрт — человекообразный, то и при хваленом всесилии злого духа (не спит, гад, семьдесят два часа — потом, правда, всхрапнет минут пять — и снова, гад, огурчиком; или легко поднимает рояль одной ладонью, но, с другой стороны, на кой мне рояль?), итак, при хваленом всесилии — не тягаться ему с торжеством инженерной мысли! Соответственно, с самолетом-ковром. Там все дело только в размере. Поэтому будущность за ковровыми дорожками. Пылятся, бедные, перед кабинетами! А надо пошептать над ними, поплевать — и перевозить будут больше, чем, простите, Байкало-Амурская вместе взятая магистраль за пятьдесят лет эксплуатации! Поделюсь, касатики, собственным опытом...» o:p/

И дальше, как известно, полет в Елисеевский. Куда, отметим, Ванечку в повести упрашивают смотаться друзья. Это к вопросу о чистоте на руку. o:p/

«Любите ли вы Елисеевский? Любите ли вы Елисеевский так, как люблю его я?.. Способны ли вы стоять в этом храме гастрономии, запрокинув голову в немом восторге? Увлекала ли вас игра световых бликов на витражах потолка и на хрустальных слезах светильников? Предпринимали ли вы усилия воображения, чтобы исчислить вереницу степенных господ и загадочных дам, которые некогда отражались в золотых зеркалах? Можете ли вы умилиться вместе с художником, создавшим листья лепнины в винно-водочном отделе? Благоговели ли вы перед столетним дубом прилавков? И вновь — прыг! — воспаряли душой, вспоминая, как в этом дворцовом зале грассировал голос княгини Зинаиды Волконской. „Моншер Александр, — обращалась она к белозубому красавцу-поэту, — в созданном вами образе Татьяны Лариной будущие поколения...” o:p/

Да! Повторяю: Да! Любите ли вы Елиссевский так, как люблю я? Нет, вы не можете любить Елисеевский! Вы вульгарно кидаете в сумку балык, буженину, кус масла, связки алых сосисок, сыр со швейцарскими дырками (господи помилуй!) и томную бутылочку хванчкары (с какой шлюшечкой будете пить ее вечером, а?), или вы посмеете приготовить салат из артишоков с прованским маслом?! Но больше всего — я буду, буду ее вспоминать до ласковых дверок крематория! — больше всего мне проникла в кишки старушенция, которая настырным голосом заявила: ёМне утреннего рокфора и булочку в маковом молочке...”. А Виндзорский дворец в придачу не нарезать по сто грамм?! o:p/

Нет, граждане, вы не любите Елисеевский! Вы не сумели бы пробыть под священными сводами Елисеевского и минуты, имея в кармане скрученный в дистрофическую трубочку рублик. Ведь вам неведомо, что любовь — единственное средство против впрыскиваний желудочного сока — прыск! — (извините) — которые впрыскиваются ежесекундно — прыск! И кисло — прыск! — в душе и желчно на сердце... Потому и голос княгини Волконской зазвучит в ваших ушах не столь нежно, а с нотками требовательности: o:p/

— Моншер Александр, пожалуйста, передайте мне вон то блюдо, нет, вон то, рядом с князем Вяземским — да-да, именно это, как вы сказали? (чарующая улыбка) собачья радость? Чав-чав... И вправду, божественный вкус... o:p/

— Сельдь иваси — вы сказали? Мировой закусон? Судя по слову, что-то парижское... Ах, вкусно! Ой. Кусочек провалился внутрь декольте, ничего, что я буду пахнуть селедкой? По-моему, в этом есть пикан... Что-то парижское...» o:p/

Замечу, что девяностолетние москвички (со свежей памятью!) упрекают Ванечку в том, что артишоки в прованском масле отсутствовали в Елисеевском даже в годы сталинского изобилия (сталинского дезабилье — сказал бы Ванечка), но я категорически с этим не соглашусь. Воображение давно некормленного человека не мирится с ограниченной действительностью. Приятели, подбивающие его хотя бы на «литературный» грабеж съедобного рая, знали, что делали. o:p/

«Прошли времена, — мило болтает Ванечка со страниц „Полета в Ерусалим”, — когда предметы сказочной действительности служили исключительно в сказочных целях. Неужели вы думаете, что попади кому в руки в наше время шапка-невидимка, он отправился бы в ней во дворец Черномора спасать Василису Прекрасную? На фиг! А вот по сходной таксе загнать в КГБ — разумно. И патриотично. Мог бы, допустим, в ЦРУ продать, а не стал... Или сапоги-скороходы. Тут совсем просто. Сунул тренеру бегунов — и совесть чиста. Палочку волшебную я передал бы на самый верх. Какое — палочка — с руками оторвут! Потому что, вижу — только палочка им поможет. o:p/

К сожалению, лично мне эти предметы не попадались. А самолет-ковер — пожалуйста. Как мотороллер у подъезда. Всходишь на него и — чуф, чуф, чуф — уже и поплелись над переулками. Если в ковре дыра, или моль выела, или пыль давно не выбивали, — ковер, понятное дело, барахлит. Но, как и любое высококачественное изделие (мерседес 1971 года выпуска в нашем дворе — ездит журналист-международник Павлик Втиралкин), барахлить может хоть тысячу лет. Я даже бахрому срезал — зачем болтается? С тех пор на поворотах заносит — но летает-то быстрее! Опять-таки тормоза. Вчера, помнится, треснулись боком о чугунную башку Карла Маркса на Театральной площади. Понаставили пугал! Свободно летать невозможно. А летал я, между прочим, в Елисеевский. Дружки упросили. Там чего пожевать возьми. Наложи на ковер — и порядок. o:p/