Чтение онлайн

Но разве публика не уяснила, что Ванечка — не дурак? Хотя среди всех прославленных на земле Иоаннов самый любимый у него — а разве вы сомневались? — Иванушка Дурачок. o:p/

o:p /o:p

o:p /o:p

o:p /o:p

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ o:p/

o:p /o:p

1 o:p/

o:p /o:p

«Что подарите вы своей любимой? — начинает играть в кошки-мышки с читателем Ванечка Аполлонов. — Красные гвоздички с чахлой ботвой? Тортик с маргариновой розочкой? (Уф. Вы не знали, что она лопает за четверых!) Что — продолжаю терпеливо — подарите? Зависит от стадии знакомства. Разворачивать на первом свидании, да еще под робким и заранее признательным взором, — разворачивать (с ласковыми прибаутками типа «подарки Тамарке», «побрякушки Натушке», «подаролиньки Оленьке», «подарюшки Танюшке», «подарчонки девчонке», «подарчули девчуле» и т. п.) — итак, разворачивать, пошуршивая бумагой, белоснежный, так сказать, бюстгальтер, уверяю вас, неприлично! И как угадать размер — об этом подумали? А цвет? Ха-ха. С цветом обмишуритесь! Разве вы не знали, что она предпочитает огненную палитру? o:p/

А на втором свидании? Думайте, — скажу я в сердцах, — сами! Уместнее подарить просто зеркальце: зеркальце всегда пригодится — допустим, соринка-ресничка. Допустим, поставят фингал. Мало ли какие обстоятельства... o:p/

Я знаю умного, который на первом преподнес хрупкой барышне не розу, не зеркальце, а чугунную сковороду... И что же? Счастливый брак. Потому что мама сказала: «Мужчина (повертев сковородку) — надежный». o:p/

Подарите арбуз! Да, согласен, что вольно. Арбуз — это почти бюстгальтер. Но все-таки есть в арбузе добродушие. Жаль, что вы связаны рамками урожая, рамками календаря. Арбузный август — сезон мертвый. Мы же говорим о городских, а не курортных знакомствах. На курорте можно ничего не дарить. Куда сунуть подарок, если все голые? А в городе летом из-за жары вообще знакомиться нельзя. Сентябрь, допустим, не плох. Октябрь? Помычу сомнительно. Только не простудитесь. И потом: у нее, извините за откровенность, тоже случается насморк. Она говорит в нос? Вам нравятся грудные нотки? Веет эротизмом? Чуть закатывает глаза? А сами глаза — с таинственной поволокой? Насморк. Она выздоровеет, и где будете искать эротизм? Где будете искать поволоку? С другой стороны, с больной женщиной договориться легче. Поить микстурой. Поставить горчичники... Куда?.. Спасибо... o:p/

Если вы принц, подарите замок. Можно, я уверен, договориться на кооперативной квартире. Где-нибудь в Давыдкове... А колесницу золоченую, импортную? Ха. Спрашиваете... Яхту? Ну да. Самолет? Воля ваша. Батискаф? Вопросы к Якову Ивановичу Кусто. o:p/

Модно дарить острова. Жмутся на крупное! — душонки мелководные. Да сразу вывалите на стол целиком страну! Пусть компактную (а как иначе затолкать в сумку?). Какую-нибудь Сан-Марино. Сгреб руками — вот и подарок. На Ватикан не зарьтесь. Андорра? Камениста на вкус... o:p/

Нет! Страна должна не только умещаться в сумке. Надо, чтобы играла золотым светом. Благоухала цветов ароматами. Звенела птицами беззаботными! Ну-ка, сожмите ладонь, гляньте в щелочку вместе с милой — вот и Святая земля с градом Ерусалимом на четырех волшебных холмах поет райскую мусикию на ваших ладонях... o:p/

Что спите?! целуйте быстрей!» o:p/

o:p /o:p

2 o:p/

o:p /o:p

Зимой 1979-го, когда в замоскворецкой обители Ромушки (хохоча и подскакивая на топчане) мы упивались авторским чтением, вряд ли кто-то мог назвать имя той, которая послужила прототипом для вдохновительницы полета-паломничества в Святую землю. Да и подробностей было мало. Разве что «ледяные глаза», разве что «медовая кожа». o:p/

«Кожа ее, — будет заливаться Ванечка, — весною — липовый мед, пока наше северное солнце ипохондрически смотрит в окна, но в сентябре, когда она возвращается с настойчиво-верным супружиком в Москву, — мед гречишный. Если (мечтаю, касатики, я) тихо тронуть губами ее загорелые плечи, можно расслышать пширки волн по кайме коктебельского пляжа. Интересно, она чувствует, что сердце мое разлетается на миллион брызг?» o:p/

Ну да: Маруся с супругом («Утин с кислым носом!» — кричал про него Вадик) регулярно ездила в Коктебель — но кто в 1970-е туда не ездил? Кроме Ванечки. Хотя позже и он помчится. Ничего странного: летел вслед за Марусей. Коктебель все-таки ближе, чем Святая земля. Кажется, это был первый испорченный отпуск Утина. o:p/

Догадаться же, чьи плечи желал лобызать Ванечка, было не просто. Валя Зимникова, положим, к осени 1978-го (время создания «Полета в Ерусалим») свыклась с долей мыкающейся матери-одиночки. Но канистры влечения к Зойке-мотоцикл еще не были опорожнены до дна. К тому же Зойка и в сорок лет была женщиной экстравагантной. Зойка притарахтывала в лопухи перед курочкинским пристанищем Аполлонова на мотомустанге в сизом свечении дыма, в шаловливой кофтенке — с заранее нагими плечами (кожа, кстати, всегда была цвета жирных сливок), а однажды ее привез на почти голливудском авто муж поэтессы Аллы Чухатовой — Жека Петипа, успевший, впрочем, утомить всех изложением своего генеалогического древа, доказывающего боковое, но неоспоримое родство со знаменитым танцовщиком Мариусом. «Межупочим, — шатался Жека от Ванечкиных эликсиров, в частности от любимого тогда нами ёНастоя антисифилитического” попеременно с черным бальзамом ёСтрасть запоздалой женщины” вместе с экспортным вариантом ёDzerzhinsky sexy girls”», — межупочим моротво (мое родство) с М-м-мпетипа доказт фамиными педаниями (фамильными преданиями). У Мариуса была родинка...» — И он тянулся через стол к сливочной Зойке, чтобы «токо наушк, токо наушк» сообщить, в каком интересном месте у Мариуса была родинка. o:p/

Алла Чухатова (тогда она была любима столичной богемой) прислала Жеку в качестве посла: Алле хотелось познакомиться с Аполлоновым. Это тем более поразительно, что до весны 1980-го, т. е. до выпуска на Западе его «Полета» и последовавшего чтения текста в эфире «Голоса Америки», Ванечку знал очень небольшой и, простите, — специфический круг. Его выпивоны и амуры происходили среди аудитории, далекой от литературных исканий. Эта публика часто даже имени не помнила его. «Парень с рыжей челкой» — вот и все. Правда, у Вадика есть иная версия знакомства: поэтесса хотела проверить свои чары (начавшие подвядать) на юродивом из владимирской глухомани. o:p/

Она опоздала. В августе 1978-го к Аполлонову приехала Мария Розен. o:p/

o:p /o:p

o:p /o:p

3 o:p/

o:p /o:p

Теперь-то я вспомнил (это как поздняя проявка фотопленки жизни), какой это был счастливый, нет, гогочущий день. И никакого молчания их — друг перед другом. Он был с ней сразу бесцеремонен, как, впрочем, всегда с женским полом. Брал за запястье. Тянул к чану, в котором маялась душистая «заборовка». Заливал, что хотя пишет прозу, на самом деле — поэт выдающийся. И даже при жизни — достоин памятника. Тихо шептал, что он — чудотворец. Поминал иорданщика-деда. Заворожил камышовой сторожкой, так и не раскрыв, что спрятал в сторожке дед осенью 1917-го, почему странный свет видели оттуда — и в 1937-м, и в 1941-м, и в 1945-м, и в 1953-м — и вообще-то светит этот свет до сих пор... o:p/

Сыпал похабненькими стишками из цикла «Мой маленький Ильич»: o:p/

o:p /o:p

Ну где Ильич свой детородный потерял?! o:p/

За ним он с горя в Яузу нырял! o:p/

Ну где счастливый снова отыскал? o:p/

В саду Кремля под тенью ело-пал. o:p/

С тех пор его припрятывал в портфель. o:p/

И чист всегда, как первый картофель. o:p/

o:p /o:p

Но вообще-то весь день Ванечка был образцом галантности. Вздумал, например, преподать всем азы политеса: как целовать ручки дамам? как подносить цветы? С поклоном. Показал. С полупоклоном. Показал. С притоптыванием ногой. Притопнул. Партнершей (не станешь демонстрировать стенке!) всякий раз избиралась Маруся. Ей было весело, ей было легко. Лямка соскальзывала с плеча. («У нее кожа — каррарский мрамор», — секретничал Вадик.) Когда мы возвращались в Москву, она смеялась, рассказывая про глупости своих мальчишек: Митеньки и Алешки. o:p/

Сильвестр Божественный (это он устроил знакомство Маруси с Ванечкой) обмолвился, что разговоры с Аполлоновым — это катание на американских горках. «На русских! — гудел Староверчик. — На русских!..» o:p/

О чем только не трезвонили в тот исторический день!.. Об учении стоиков и об искусстве застолья... О знаменном распеве и о модуляциях майских котов... О Гоголе и о гоголь-моголе... Об апперцепции и контрацепции... О влиянии климата. Русская зима — первопричина литературы русской. Что зимой делать? Крестьяне режут ложки. Дворяне — строчат романы... А диспут с Сережей Аверьяновым о фамилии Иисуса Христа? Назарянин? Галилеянин? Давыдов сын? Царев? Экспертом была избрана Маруся. Мы знали о цикле ее религиозных стихов. Знаменитые «Жаворонки Иисуса», «Сны Магдалины», «Хлопотливая Марфа», «Палестинская вербочка», «Горница моя чиста, / Горница моя пуста...» были уже написаны. o:p/

А летопись Нестора? Разве не умилительно (почти рыдал Вадик, норовя обнять Сашку-на-сносях, которая вежливо, но массивно отползала от него по махонькому диванчику), разве не умилительно обнаружить, что в летописи Нестора апостол Андрей парится в новгородской бане и даже... а-а-а-а-а (слезы все-таки полились) даже хлещет себя веником? Маруся аплодировала. (Господи, какая улыбка... Господи, какая улыбка... — шептал Ромушка.) А историчность кентавров? Ведь в сочинениях святого Димитрия Ростовского читаем, как к отшельникам палестинской пустыни приходили креститься... кентавры! Ванечка и Маруся были, конечно, за кентавров. Й-о-о-о-о-о! — заржал кентавром Ванечка. Сашка-на-сносях (о, земная женщина!), конечно, против. Но ее бройлеры-детки — за! o:p/