Чтение онлайн

Через пять минут входил Громов:

– Есть... "Апельсин"?
– спрашивал он умирающим голосом.
– С утра хожу, ищу.

– Нет, извините...

Пошатнувшись, он издавал глухой стон и падал на стойку в глубоком обмороке... Его отпаивали водой, утешали, как могли, обещали, что завтра журнал у них будет, и Громов уходил, предварительно взяв клятву, что его не обманут - усталого доверчивого бедняка...

Через пять минут после него являлся Подходцев.

– Имею честь представиться: управляющий главной конторой журнала "Апельсин"... Хотя вы и отвергли наше телефонное предложение...

– Собственно, мы... гм! Не знали журнала... Теперь, ознакомившись... Вы нам пока десяточка три-четыре пришлите...

Около последнего из намеченных магазинов собрались все трое. Решили устроить самую внушительную демонстрацию, потому что магазин был большой, и публики в нем всегда толклось много.

Все трое вошли плечо к плечу, все трое хором спросили: "Есть ли у вас "Апельсин", и все трое, услышав отрицательный ответ, в беспамятстве повалились на прилавок.

Впечатление было потрясающее.

Глава VII

КОНЕЦ ПРЕДПРИЯТИЯ

На следующее утро приступили к составлению второго номера.

Подходцев позировал Клинкову для спины Зевса-громовержца, а Громов тщетно подбирал рифму к слову "барышня".

– Поставь вместо барышни - девушку, - участливо посоветовал Подходцев.

– А на девушку, думаешь, есть рифма, - пробормотал Громов и вдруг задрожал: в открытых по случаю духоты дверях стоял околоточный.

– Вы не туда попали, - нерешительно заметил Громов.

– Здесь живет Громов?

– В таком случае вы туда попали. Подходцев! Ведь мы вчера не были пьяны? И не скандалили?

– Нет!

– Так чем же объяснить появление этого вестника горя и слез?

Все трое встали, сдвинулись ближе.

– Вот вам тут бумага из управления. По распоряжению г. управляющего губернией издание сатирического журнала "Апельсин" за его вредное антиправительственное направление - прекращается.

Трое пошатнулись и, не сговариваясь, как по команде упали на пол в глубоком обморочном состоянии.

Это была наглядная аллегория падения всего предприятия, так хорошо налаженного.

Околоточный пожал плечами, положил роковую бумагу на пол и, ступая на носках, вышел из комнаты.

– Почему ты, Клинков, - переворачиваясь на живот, с упреком сказал Подходцев, - не предупредил меня, что мы живем в России.

– Совсем у меня это из головы вон.

– Ну, что ж... Теперь, если приснюсь тетке - буду умнее.

Громов несмело сказал:

– Что ж, господа... Если праздновали рождение - отпразднуем и смерть "Апельсина"...

В этот день пили больше, чем обыкновенно.

Глава VIII

ПЕРВЫЙ ПРАЗДНИК, ВСТРЕЧЕННЫЙ ПО-ХРИСТИАНСКИ

Все проснулись на своих узких постелях по очереди... Сначала толстый Клинков, на нос которого упал горячий луч солнца, раскрыл рот и чихнул так громко, что гитара на стене загудела в тон и гудела до тех пор, пока спавший под ней Подходцев не раскрыл заспанных глаз.

– Кой черт играете по утрам на гитаре?
– спросил он недовольно.

Его голос разбудил спавшего на диване третьего сонливца - Громова.

– Что это за разговоры, черт возьми, - закричал он.
– Дадите вы мне спать или нет?

– Это Подходцев, - сказал Клинков.
– Все время тут разговаривает.

– Да что ему надо?

– Он уверяет, что ты недалекий человек.

– Верно, - пробурчал Громов, - настолько я недалек, что могу запустить в него ботинком.

Так он и поступил.

– А ты и поверил?
– вскричал Подходцев, прячась под одеяло.
– Это Клинков о тебе такого мнения, а не я.

– Для Клинкова есть другой ботинок, - возразил Громов.
– Получай, Клинище!

– А теперь, когда ты уже расшвырял ботинки, я скажу тебе правду: ты не недалекий человек, а просто кретин.

– Нет, это не я кретин, а ты, - сказал Громов, не подкрепляя, однако, своего мнения никакими доказательствами...

– Однако вы тонко изучили друг друга, - хрипло рассмеялся толстяк Клинков, который всегда стремился стравить двух друзей и потом любовался издали на их препирательства.
– Оба кретины. У людей знакомые бывают на крестинах, а у нас на кретинах. Хо-хо! Подходцев, если у тебя есть карандаш, - запиши этот каламбур. За него в том журнале, где я сотрудничаю, кое-что дадут.

– По тумаку за строчку - самый приличный гонорар. Чего это колокола так раззвонились? Пожар, что ли?

– Грязное невежество: не пожар, а Страстная суббота. Завтра, милые мои, Светлое Христово Воскресенье. Конечно, вам все равно, потому что души ваши давно запроданы дьяволу, а моей душеньке тоскливо и грустно, ибо я принужден проводить эти светлые дни с отбросами каторги. О, мама, мама! Далеко ты сейчас со своими куличами, крашеными яйцами и жареным барашком. Бедная женщина!

– Действительно, бедная, - вздохнул Подходцев.
– Ей не повезло в детях.

– А что, миленькие: хорошая вещь - детство. Помню я, как меня наряжали в голубую рубашечку, бархатные панталоны и вели к Плащанице. Постился, говел... Потом ходили святить куличи. Удивительное чувство, когда священник впервые скажет: "Христос воскресе!"

– Не расстраивай меня, - простонал Громов, - а то я заплачу.

– Разве вы люди? Вы свиньи. Живем мы, как черт знает что, а вам и горюшка мало. В вас нет стремления к лучшей жизни, к чистой, уютной обстановке, - нет в вас этого. Когда я жил у мамы, помню чистые скатерти, серебро на столе.

– Ну, если ты там вертелся близко, то на другой день суп и жаркое ели ломбардными квитанциями.

– Врете, я чистый, порядочный юноша. А что, господа, давайте устроим Пасху, как у людей. С куличами, с накрытым столом и со всей вообще празднично-буржуазной, уютной обстановкой.

– У нас из буржуазной обстановки есть всего одна вилка. Много ли в ней уюта?

– Ничего, главное - стол. Покрасим яйца, испечем куличи...

– А ты умеешь?

– По книжке можно. У нас две ножки шкафа подперты толстой поваренной книгой.