Чтение онлайн

– Здорово удумано, - крякнул Подходцев.
– В конце концов, что мы не такие люди, как все, что ли?

– Даже гораздо лучше.

* * *

Луч солнца освещал следующую картину: Подходцев и Громов сидели на полу у небольшой кадочки, в которую было насыпано муки чуть не доверху, и ожесточенно спорили.

Сбоку стояла корзина с яйцами, лежал кусок масла, ваниль и какие-то таинственные пакетики.

– Как твоя бедная голова выдерживает такие мозги, - кричал Громов, потрясая поваренной книгой.
– Откуда ты взял, что ваниль распустится в воде, когда она - растение.

– Сам ты растение дубовой породы. Ваниль не растение, а препарат.

– Препарат чего?

– Препарат ванили.

– Так... Ваниль - препарат ванили. Подходцев - препарат Подходцева. Голова твоя препарат телячьей головы...

– Нет, ты не кричи, а объясни мне вот что: почему я должен сначала "взять лучше крупитчатой муки 3 фунта, развести 4-мя стаканами кипяченого молока", проделать с этими 3-мя фунтами тысячу разных вещей, а потом, по словам самоучителя, "когда тесто поднимется, добавить еще полтора фунта муки"? Почему не сразу 41/2 фунта?

– Раз сказано, значит, так надо.

– Извини, пожалуйста, если ты так глуп, что принимаешь всякую печатную болтовню на веру, то я не таков! Я оставляю за собой право критики.

– Да что ты, кухарка, что ли?

– Я не кухарка, но логически мыслить могу. Затем - что значит: "30 желтков, растертых добела"? Желток есть желток, и его, в крайнем случае, можно растереть дожелта.

Громов подумал и потом высказал робкое, нерешительное предположение:

– Может, тут ошибка? Не "растертые" добела, а "раскаленные" добела?

– Знаешь, ты, по-моему, выше Юлия Цезаря по своему положению. Того убил Брут, а тебя сам бог убил. Ты должен отойти куда-нибудь в уголок и там гордиться. Раскаленные желтки! А почему тут сказано о "растопленном, но остывшем сливочном масле"? Где смысл, где логика? Понимать ли это в том смысле, что оно жидкое, нехолодное, или что оно должно затвердеть? Тогда зачем его растапливать? Боже, боже, как это все странно!

Дверь скрипнула в тот самый момент, когда Громов, раздраженный туманностью поваренной книги, вырвал из нее лист "о куличах" и бросил его в кадочку с мукой.

– На! Теперь это все перемешай!

...Дверь скрипнула, и на пороге появился смущенный Клинков. Не входя в комнату и пытаясь заслонить своей широкой фигурой что-то, прятавшееся сзади него и увенчанное красными перьями, - он разочарованно пролепетал:

– Как... вы уже вернулись? А я думал, что вы еще часок прошатаетесь по рынку.

– А что? Да входи... Чего ты боишься?

– Да уж лучше я не войду...

– Да почему же?

За спиной Клинкова раздался смех, и красные перья закачались.

– Вот видишь, - сказал женский голос.
– Я тебе говорила - не надо. Такой день нынче, а ты пристал - пойдем да пойдем!.. Ей-богу, бесстыдник.

– Клинков, Клинков, - укоризненно воскликнул Подходцев.
– Когда же ты наконец перестанешь распутничать? Сам же затеял это пасхальное торжество и сам же среди бела дня приводишь жрицу свободной любви...

– Нашли жрицу, - сказала женщина, входя в комнату и осматриваясь.
– Со вчерашнего дня жрать было нечего.

– Браво!
– закричал Клинков, желая рассеять общее недовольство.
– Она тоже каламбурит!! Подходцев, запиши - продадим.

– У человека нет ничего святого, - сурово сказал Громов.
– Сударыня, нечего делать, присядьте, отдохните, если вы никуда не спешите.

– Господи! Куда же мне спешить, - улыбнулась эта легкомысленная девица.
– Куда, спрашивается, спешить, если меня хозяйка вчера совсем из квартиры выставила?

– Весна - сезон выставок, - сострил Клинков, снимая пальто. Подходцев, запиши. Я разорю этим лучшую редакцию столицы. Ах, как мне жаль, Маруся, что я не могу оказать вам того гостеприимства, на которое вы рассчитывали.

– Уйдите вы, - сердито сказала Маруся, нерешительно присаживаясь на кровать.
– Ни на что я не рассчитывала. Отдохну и пойду.

Взгляд ее упал на кадочку с мукой, и она широко раскрыла глаза.

– Ой! Это что вы, господа, делаете?

– Куличи, - серьезно ответил Громов, поднимая измазанное мукой лицо. Только у нас, знаете ли, не ладится...

– Видишь ли, Маруся, - важно заявил Клинков.
– Мы решили отпраздновать праздник святой Пасхи по-настоящему. Мы - буржуи!

Маруся встала, осмотрела кадочку и сказала чрезвычайно озабоченно:

– Эх, вы! Кто ж так куличи делает. Высыпайте обратно муку. Хотите, я вам замешу?

Громов удивился.

– Да разве вы умеете?

– Вот тебе раз! Да как же не уметь!

– Уважаемая, достойная Маруся, - обрадовался совершенно измученный загадочностью поварской книги Подходцев.
– Вы нас чрезвычайно обяжете...

Увидев такой оборот дела, сконфуженный сначала Клинков принял теперь очень нахальный вид. Заложил руки в карманы и процедил сквозь зубы:

– Теперь вы, господа, понимаете, для чего я ее привел?

– Лучше молчи, пока я тебя не ударил по голове этой лопаткой. По распущенности ты превзошел Гелиогабала!

– Да, пожалуй...
– подтвердил самодовольно Клинков.
– Во мне сидит римлянин времен упадка.

– Нечего сказать, хорошенькое помещение он себе выбрал. Разведи-ка в этой баночке краску для яиц.

Римлянин времен упадка покорно взял пакетики с краской и отошел в угол, а Подходцев и Громов, предоставив гостье все куличные припасы, стали суетиться около стола.

– Накроем пока стол. Скатерть чистая есть?

– Вот есть... Какая-то черная. Только на ней, к сожалению, маленькое белое пятно.

– Милый мой, ты смотришь на эту вещь негативно. Это белая скатерть, но сплошь залитая чернилами, кроме этого белого места. И, конечно, залил ее Клинков. Он всюду постарается.

– Да уж, - отозвался из угла Клинков, поймавший только последнюю фразу.
– Я всегда стараюсь. Я старательный. А вы всегда на меня кричите. Вон Марусю привел. Маруся, поцелуй меня.