Чтение онлайн

– Неужели так и сказал?

– Форменно. Обожди, говорю, будет известно господину приставу о твоих словах, а он, паскуда, смеяться: "Ежели, - говорит, - губернатор у вас три целковых стоит, так пристава за полтинник приобрести можно". А-а, говорю... так?

Пристав неожиданно захохотал:

– Так ты... значит... сыну... ухо?

– Начисто. Форменно, потому я так рассуждаю: ежели ты оскорбил мое начальство, господина пристава, имею я право твоему щенку ухи пооборвать? Имею! Форменно!

– Ха-ха! Ах ты... чудак! Этакая непосредственная душа. Но ты, однако, вот пишут, целый кавардак там устроил. Зачем арендаторшу сковородой вздул?

– Она, ваше благородие, насчет супруги вашей неправильно выразилась. Насчет добродетелей.

– А-а...
– криво улыбнулся пристав.
– Хорошо-с! Мы об этом расспросим арендаторшу. Вот нехорошо только братец, что ты старшину оскорбил и зубы вынул десятскому. Зачем?

– Они тоже. Я говорю: не смейте меня брать! Я за господина пристава старался! А они мне: "А что твой пристав за такая цаца?" Так и сказали "цаца". Потемнело у меня. Об начальстве так! Ну, развернулся...

– Ха-ха, ха-ха! Ты, я вижу, неглупый парень... с правилами. А дело твое придется прекратить. Прекурьезное оно уж очень... Ступай, Шестихатка! Постой! Водку небось пьешь, Шестихатка?

Пристав Бухвостов порылся в кармане и вынул полтинник.

– На... выпьешь там где-нибудь.

– Форменно! Я бы, ваше благородие, насчет сапожков взыскать к вашей милости! Нет ли каких? Пообдержался я сапогами.

– Ладно уж, веселый ты парень... Я тебе свои дам, поношенные. Два месяца всего и носил. Так, сковородкой ты ее?

– А мне что? Трахнул, да и все. С ними так и нужно!

Пристав вышел из канцелярии в спальню и через минуту вынес сапоги.

– Вот, - сказал он.
– Бери. Ступай, брат! Иди себе.

– Ваше благородие! Может, пальтишко какое?

– Ну, ну... иди уж. Довольно тебе. Не проедайся. Эй, Парфен! Выпусти его - пусть идет себе... Да тащи сюда другого. Прощай, Шестихатка. Так цаца, говорят? Ха-ха, ха-ха!

– Прощайте, ваше благородие! Оно дальше еще смешнее будет. Желаю оставаться.

Десятский ввел другого человека, привезенного мужиками, и, толкнув его для порядка в спину, вышел.

– А-а, сокол ясный! Летал, летал, да и завязил коготь. Давно вашего брата не приходилось видеть... Как Эрфуртская программа поживает?

Перед приставом стоял небольшой коренастый человек с бычачьей шеей, в жокейской изодранной шапчонке и, опустив тяжелые серые веки, молча слушал.

– Конечно, об вашем социальном положении нечего и спрашивать: лиддит, мелинит, нитроглицерин и тому подобный бикфордов шнур.

Потом, переменив тон, пристав посмотрел в лицо неизвестному и сухо спросил:

– Сообщники есть?

– Не было, - тихо ответил неизвестный.

– Ну, конечно! Я так и думал. Что ж, господин ниспровергатель! Зверь вы, очевидно, красный: в город нам с вами ехать придется. Ась?

– Да, я из городу и есть.

– Вот как!.. Какой же ветер занес вас на сенюхинские огороды?

– Зачем мне на сенюхинские огороды? Я на Боркино ехал, ваше благородие.

– Ну, да. Так что старшина, и писарь, и мужики оклеветали вас, бедненький?

– Черт попутал, ежели так сказать.

– Не-у-жели? Что вы говорите? Первый раз слышу об участии этого господина в ваших организациях... Небось и на убийства шли не сами по себе, а наущаемые сим конспиратором?

– Да убийства никакого и не было. Так, хотелось... попугать...

– Конечно! Бросишь ее под ноги - легкий испуг и нервное потрясение... Ха-ха! Ваша платформа, конечно, предусматривает любовь и великодушие к ближнему. А? Что же вы молчите?

Неизвестный переступил с ноги на ногу и сказал:

– Пьян был.

– Что-о-о?

– Пьян был. А они... за сено... тридцать копеек. Разве это возможно.

– Какое сено? Что вы?

– Ихнее. Я им говорю: Христа на вас нету, а они: "Там, говорят, есть или нет, а мы без расчету Ваську не отпустим!"

– Ничего не постигаю. Какой Васька?

– Чугреевский. Я на Чугреевском ехал. И так мне обидно стало. Ах, вы, говорю, такие-сякие! Пыли вашей не останется!..

– Стой, стой, милый. Я ничего не разберу. Кому ты это сказал?

– Арендателю.

– Да бомба-то здесь при чем?

– Бомба ни при чем.

– Так чего же ты, черт тебя возьми, арендатора путаешь? Бомбу ты где взял?

– Не брал я ее, ваше благородие. Зачем нам... нам чужого не нужно...

Пристав побагровел.

– Да ты кто такой?

– Опять же чугреевский. Они: "Тридцать копеек, - говорят, - дозвольте!" Ка-ак? Где такой закон, чтобы за гнилое сено... Ну, и пошло.

– Что пошло?

– С пьяного человека что взять, ваше благородие? Известно, ничего.

– Ты, брат, что-то хвостом виляешь. Бестолковым прикидываешься. Мужичком-дурачком.

– Дурачок и есть. Нешто вумный будет жидятам ухи рвать? Зуд у меня ручной. Как очухаешься, видишь - да-а-а... завинтил.

Пристав Бухвостов прыгнул к неизвестному и вцепился ему в горло.

– Ты, ты... Как тебя, зовут?

– Меня-то? А Савелием. У Чугреевых в амбарных. Савелий Шестихатка по хфамилии.

Пристав Бухвостов оттолкнул от себя Савелия и с ревом вылетел в переднюю.

– Ушел! Упустили мерзавца!

Оставшись один, Савелий поднял недоуменно брови и сказал, обращаясь к портрету в золотой раме:

– Вот, поди ж!.. Не выпьешь - ничего, а выпьешь - сейчас в восторг приходишь. Тому ухо с корнем выдрал, этому зубы... Ежели с таким характером, то ухов, брат Шестихатка, для тебя жиденята не напасутся! Жирно!

Встреча

Два господина приближались друг к другу с разных концов улицы... Когда они сошлись - один из них бросил на другого рассеянный, равнодушный взгляд и хотел идти дальше, но тот, на кого был брошен этот взгляд, - растопырил руки, радостно улыбнулся и вскричал: