Повести и рассказы
Шрифт:
– О, дорогой Павел Антонович, - с готовностью ответил Клинков, - я ведь основываюсь на возрасте.
Чтобы замять этот разговор, кто-то из гостей поднял бокал и крикнул:
– Горько!
– А еще бы!
– подхватил угрюмый Подходцев.
– Правильно сказано, многоуважаемый Семен Семеныч! Еще бы не горько.
– Я не Семен Семеныч, а Василий Власич, - поправил аккуратный гость.
– Что вы говорите! Никогда бы не сказал по первому впечатлению! Итак, господа, - горько! Очень горько!
– Поцелуй жениха, - подсказал невесте Василий Власич.
Подходцев прорычал:
– Так ему и надо - не женись!
Поднялся шум, крик, чем Подходцев и Клинков, раздраженные, со слезами бессильного бешенства на глазах, и воспользовались, чтобы скрыться, а родственники еще плотнее обсели бедного кроткого Громова, - так что он, затертый ими, как бриг северными льдами, накренился на бок и тихо примерз к своей съеденной молью невесте.
Прошло три дня со времени этого тяжкого бракосочетания... Все это время унылый муж бродил по комнатам, насвистывал мелодичные грустные мотивы, хватался за дюжину поочередно начатых книг и даже "прижимался горячим лбом к холодному оконному стеклу", что по терминологии плохих беллетристов является наивысшим признаком скверного душевного состояния.
Вечером третьего дня Громов вышел в переднюю и стал искать свою шляпу.
Сзади послышалось воркование жены:
– Куда ты? Куда ты, моя куколка?
– К товарищам пойду.
– Какие там еще товарищи? Какие такие еще товарищи?
– Разве вы не знаете их, Евдокия Антоновна? Мои друзья. Клинков и Подходцев.
– Что-о? Идти к этим пьяницам и пошлякам, которые позволяли себе говорить обо мне такие гадости?!
Громов поднял на нее кроткие, молящие голубые глаза:
– Я просил бы вас, дорогой друг Евдокия Антоновна, не обижать моих товарищей. Мне это очень больно...
– Подумаешь, нежности какие! Две подозрительных личности, без всякого налета аристократизма - да я же еще должна молчать... Не пущу я тебя к ним!
Голос Громова сделался еще тише, еще музыкальнее:
– Очень прошу вас, не удерживайте меня. Мне очень нужно.
– Зачем?! Пьянствовать?
И совсем тихо, будто проглатывая что-то жесткое, пролепетал Громов:
– В наших отношениях это было не главное...
– А что же, что было главное? Что они издевались над тобой да жили на твой счет - это главное?
Голубые, сияющие добротой глаза Громова как-то потемнели, сузились. Он сделал усилие, проглотил что-то жесткое, царапавшее глотку, и вдруг бешеный звериный рев, как гром небесный, исторгся из груди его:
– А-а, рр-р-р!!! Заткни глотку, старуха, или я тебе заткну ее раз навсегда этим зонтиком!! Голову отгрызу тебе зубами, если еще раз пикнешь что-нибудь о Клинкове и Подходцеве!! Поняла?
У Громова было такое лицо, скрюченные руки его с такой экспрессией протянулись к горлу Евдокии Антоновны, что она, бледная, в предсмертной тоске, тихо попятилась к вешалке и забилась там между пальто и накидками.
Молчали оба долго.
Потом она, выглядывая из-за какой-то ротонды, прохрипела тихо и подавленно:
– С ума ты сошел, что ли?
– Еще нет! Скоро сойду, вероятно... Ты! Ты, как ведьма, вскочила на меня, оседлала, дала пинка, и я побежал, подстегиваемый твоим сивым старикашкой-отцом и каторжным братом... Что ж... (он криво улыбнулся) я побегу... Я уже человек погибший... Но если ваши нечестивые уста скажут хоть слово о Подходцеве и Клинкове - я тебя сброшу с себя, а твоего старичка и братца исковеркаю, как пустую коробку из-под спичек. Поняла?
– Ты... нас... хочешь... убить?
– пролепетала Евдокия Антоновна трясущимися губами.
Но Громов был уже спокоен, как летняя зеркальная вода на реке. Глаза его сияли по-прежнему, а тихая улыбка застыла, на пухлых губах.
Он почистил рукавом шляпу и благодушно сказал:
– Итак, значит, дорогая Евдокия Антоновна, я пойду к Подходцеву и Клинкову и вернусь поздно вечером. К ужину меня не ждите.
Она вышла из-за вешалки и, цепляясь за его рукав, пролепетала:
– Скажи... ты часто так... будешь уходить?
Глубокая гнетущая печаль покрыла темным крылом лицо Громова.
– О, нет... Это, вероятно, последний раз. Я для них человек конченый для чего я им? Я бы и сейчас не пошел, если бы Клинков не был сегодня именинником.
Он грустно улыбнулся.
– Каждый год он добросовестно об этом забывал, и каждый год я ему напоминал об этом... Напомню в последний раз.
И через минуту его легкие шаги и печальный свист послышались уже внизу лестницы.
Евдокия Антоновна долго стояла у вешалки, сжав голову руками, будто сдерживая вылезшую из невидимого тюфяка паклю бесцветных волос, и о чем-то напряженно, мучительно думала...
Глава XIX
КЛИНКОВУ УГРОЖАЕТ ОПАСНОСТЬ
Клинков и Подходцев занимали в гостинице большой угловой номер с двумя кроватями. Квартиру, в которой жили все трое, сейчас же после свадьбы Громова оставили, мотивируя это тем, что в ней "трупиком пахнет".
Причина была несколько иная: просто каждый угол, каждая вещь напоминала о безвозвратно потерянном друге, и эти воспоминания давили обоих друзей, дышали прямо в лицо могильным запахом.
В новой обстановке дышалось легче.
Клинков, дождавшись сумерек, затопил камин и уселся перед ним в кресле, приняв позу самого безнадежного отчаяния. Подходцев, вытянувшись во весь свой длинный рост, лежал на диване.
Беседа, конечно, шла о Громове.
– Но ведь может же он ее бросить?
– глядя застывшим взором на красные уголья, пробормотал Клинков.
– Не бросит, - отвечал Подходцев.
– Ради нас даже?
– Не бросит.
– Однако ты же вот разошелся с женой.
– Я - дело другое. А его эта трясина засосет... медленно, но верно. Такой уж он человек.
– Такое у меня настроение, - прошептал Клинков, - что хочется биться головой об стенку.
– Бедная, - вздохнул Подходцев.
– Кто?!
– Стенка.
– Ты всегда так плоско остришь?
– Только для тебя. Кесарево кесарю, как говорил Громов.
– Громовские шутки были во сто раз умнее.
Из полураскрытых по случаю жары дверей послышался голос:
– Раньше вы мне таких приятных вещей не говорили.
– Громушка, милый!! Пришел! Вспомнил о нас?!