Чтение онлайн

– Господин Топорков! Сколько лет!.. Безумно рад вас видеть.

Топорков посмотрел восторженному господину в лицо. Оно было полное, старое, покрытое сетью лучистых ласковых морщинок и до мучительности знакомое Топоркову.

Остановившись, Топорков задумался на мгновение. Знакомые лица, образы, рой фактов с сумасшедшей быстротой завертелись в его мозгу, направленные к одной цели: вспомнить, кто этот человек, лицо которого, будучи таким знакомым, ускользало из ряда других, вызванных торопливой, скачущей мыслью Топоркова.

Как будто бы этот человек давался в руки: вот-вот Топорков вспомнит его имя, их отношения, встречи... но сейчас же эта мысль обрывалась, и физиономия неизвестного господина снова оставалась загадочной в своей радостной улыбке и восторженном добродушии.

– Здрав... ствуйте, - нерешительно сказал Топорков.

– Что это вы такой мрачный? Слушайте, Топорков! Я от вашей последней статьи прямо в восторге. Читал и наслаждался! Как она, бишь, называется? "Итоги реакции"! Если мне придется давать ее характеристику и подробный разбор, - сделаю это с особым наслаждением...

"Критик", - подумал Топорков и, польщенный похвалой пожилого господина, пожал ему руку крепче чем обыкновенно.

– Так вам эта вещица нравится?

– Помилуйте! Как же она может не нравиться? Я еще ваше кое-что прочел. Читаю запоем. Люблю, грешный человек, литературу. Хотя по роду своей деятельности мог бы к ней относиться... как бы это выразиться?.. более меркантильно.

"Издатель, что ли?
– подумал Топорков.
– Боже мой! Где я его видел?.."

– Скажите, а как поживает Блюменфельд? Что его журнал?
– спросил старик.

– Блюменфельд уже вышел из крепости. Ведь, вы знаете, - сказал Топорков, - что он был приговорен к двум годам крепости?

– Как же, как же, - закивал головой пожилой господин.
– Помню! За статью "Кровавые шаги"... Неужели уже вышел? Боже, как быстро время идет.

– Вы разве хорошо знаете Блюменфельда?

– Боже ты мой!
– усмехнулся старик.
– Мой, так сказать, крестник. Ведь эта вся марксистская молодежь, и народники, и неохристиане, и, отчасти, мистики, прошли через мои руки: Синицкий, Яковлев, Гершбаум, Пынин, Рукавицын... Немного я, признаться, не согласен с рукавицынским разрешением вопроса о крестьянском пролетариате, но зато Гершбаум, Гершбаум! Вот прелесть! Я каждую его вещь, самую пустяковую, из газет вырезаю и в особую тетрадь наклеиваю... А книги его - это лучшее украшение моей библиотеки... Кстати, вы не видели моей библиотеки? Заходите - обрадуете старика.

"Библиофил он, что ли?
– мучительно думал Топорков.
– Вот дьявольщина!"

– А вы знаете - кассационная жалоба Гершбаума не уважена, - сообщил старик.
– По-прежнему шесть месяцев тюрьмы, с зачетом предварительного заключения.

"Неужели адвокат?" - внутренне удивился Топорков.

– Адвокат его, - сказал старик, - нашел еще какой-то там повод для кассации. Ну, да уж, что поделаешь. Кстати, читали последний альманах "Вихри"? Ах, какая там вещь есть! "По этапам" Кудинова... Мы с женой читали - плакали старички! Растрогал Кудинов старичков.

– Кудинов тоже привлекался. Слышали?
– спросил Топорков.
– По 129-й.

– Как же. Второй пункт. Они вместе - с редактором Лесевицким. Лесевицкому еще по другому делу лет шесть каторги выпасть может. Кстати, дорогой Топорков, не знаете ли вы, где бы можно достать портрет Кудинова? Мне бы хоть открытку.

– Для чего вам?
– удивился Топорков.

Старик с милым смущением в лице улыбнулся.

– Я - как институтка... Хе-хе! Увеличу его и повешу в кабинете. Вы заходите - целую галерею увидите: Пыпина, Ковалевского, Рубинсона... Писатели, так сказать, земли русской. А Ихметьева на выставке купил. Помните? Работы Кульжицкого. Хорошо написан портретик. А люблю я, старичок, Ихметьева... Вот поэт божьей милостью! Сядешь это, иногда, декламируешь вслух его "Красные зори", а сам нет-нет, да и взглянешь на портрет.

– Вы слышали, конечно, - сказал Топорков печально, - что Ихметьеву тоже грозит два года тюрьмы. За эти самые "Красные зори".

– Как же! Ему эти строки инкриминируются:

Кто хочет победы

Пусть сомкнутым строем...

и так далее. Прелестное стихотворение! Теперь уж, за последний год, никто так не пишет... Загасили святое пламя, да на извращения разные полезли. Не одобряю!

Желая сказать старику что-нибудь приятное, Топорков успокоительно подмигнул бровью.

– Ихметьев, может, еще и выкарабкается.

– Как же!
– сказал старик.
– Дожидайтесь... "Выкарабкается"... Вчера же ему был и приговор вынесен. Не читали? Один год тюрьмы. Такая жалость!

– Неужели же только один год?
– удивился Топорков.
– А я думал, больше закатают.

– То-то я и говорю, - покачал головой старик.
– Такая жалость! Я ему просил два года крепости, а ему - год тюрьмы дали. Адвокат попался ему дока!

– Как... вы просили?
– сбитый с толку, воскликнул Топорков.
– У кого просили?

– У суда же. Но это мы еще посмотрим. У меня есть тьма поводов для кассации. Возможно, что два года крепости ему останутся.

– Да вы кто такой?
– сердито уже вскричал Топорков, нервы которого напряглись предыдущей бестолковой беседой до крайней степени.

– Господи, боже ты мой!
– улыбнулся старик, и лучистые морщинки зашевелились на его кротком лице.
– Неужели не признали? Да прокурор же! Прокурор окружного суда. Ведь вы меня должны помнить, господин Топорков: я вас, помните, обвинял три года тому назад по литературному делу... вы год тогда получили.

– Так это вы!
– сказал Топорков.
– Теперь припоминаю. Вы, кажется, требовали трех лет крепости и, когда меня присудили на год, то кассировали приговор.

– Ну, да!
– обрадовался прокурор.
– Вспомнили? За эту статью... как ее?.. "Кровавый суд". Прекрасная статья! Сильно написана. Теперь уж так не пишут... А вы так и не признали меня сначала? Бывает... Хе-хе! А вы все же ко мне заглянули бы. Я адресок дам. По стакану вина выпьем, о литературе разговаривать будем... Мою портретную галерею посмотрите... Все висят: Гершбаум, Ихметьев, Николай Владимирович Кудинов... Встретите Блюменфельда тащите с собой. Как же! Мы старые знакомые... И с Лесевицким, и Пыниным, и Гершбаумом.

Прокурор вынул свою карточку с адресом, сунул ее в руку Топоркову и зашагал дальше, щуря на тротуарные плиты добрые близорукие глаза.

Люди

Иван Васильевич Сицилистов приподнялся на одном локте и прислушался...

– Это к нам, - сказал он задремавшей уже жене.
– Наконец-то!

– Пойди, открой им. Намокши на дожде, тоже не очень приятно стоять на лестнице.

Сицилистов вскочил и, полуодетый, быстро зашагал в переднюю.

Открыв дверь, он выглянул на лестницу. Лицо его расплылось в широкую, радостную улыбку.