Чтение онлайн

...Но нет - только знаменитый стукнул в окно, как с той стороны кто-то подошел - и открыл!

– Спасибо!
– поблагодарил Павлик, из-за клубов морозного пара еще не разглядев, кто это. Но потом-то клубы рассеялись...

– Михаил Павлович?
– испуганно пробормотал знаменитый и поспешно шагнул назад.

В последний миг Михаил Павлович все-таки успел поймать его за воротник куртки.

СУП С КОТОМ

Знаменитый актер лежал поперек подоконника: голова тут, а ноги в "луноходах" - торчат над заснеженной улицей...

А Михаилу Павловичу, видно, казалось, что Павлик все еще падает... Он мертвой хваткой держал его за ворот, а в груди у него больно колотилось сердце. Последним, отчаянным рывком он втащил Павлика в помещение и побелел как мел.

Знаменитый встал на трясущихся ногах, оглянулся назад, в холодную пустоту, откуда его только что вытянули.

– Уйди с глаз!
– приказал ему Еремушкин, и знаменитый Павлик, опустив голову, побрел по коридору...

А Михаил Павлович неверно шагнул от окна, прислонился к стене и замер, боясь расплескать горячую, черную боль слева, в груди.

– Михаил Павлович!
– шепотом позвала Анька.

– Ничего, - сквозь зубы ответил он.
– Давай-ка я маленько посижу с тобой рядышком...

Осторожно, по стенке, опустился он на пол рядом с Анькой и закрыл глаза.

– Только не умирайте, пожалуйста!
– закричала Анька.
– Я вас очень прошу!
– и, обхватив Михаила Павловича за шею, заплакала.

– Ну и глупая ты у меня...
– с трудом выговорил он.
– Зачем же я буду умирать, вот выдумала...

Он открыл глаза и улыбнулся Аньке. И подумал: "Надо менять работу. А то, и вправду, помру однажды у них на глазах..."

Анька ревела уже в голос.

– Да не помру, не помру, - пообещал Михаил Павлович, прислушиваясь, как боль отпускает понемножку.
– Подожду уж, пока ты вырастешь.

Анька стихла.

– А потом?
– спросила она настороженно.

Михаил Павлович молчал. А что он мог ответить?

– Ну, потом...
– вздохнул он печально.
– Суп с котом!

И Анька снова отчаянно заревела.

– Не хочу! Не хочу! Не хочу!
– твердила она.
– Хочу, чтоб вы были всегда!

– Ну перестань, - попросил Еремушкин.
– Ревушка... Прилично разве ходить мне в мокром пиджаке? Ладно, никогда не умру.

Они долго сидели рядышком в меловом кругу под краном: Михаил Павлович - приходя в себя, а Анька - уткнувшись носом ему в плечо и тихонько всхлипывая.

– Очень больно?
– спросила она шепотом.

– Терпимо.

– А тукает?

Михаил Павлович расстегнул пиджак, прижал Анькину ладошку к груди.

– Тукает!
– успокоилась Анька.
– А когда оно болит, то это как?

– Коленки разбивала?

– Ну.

– И как?

– Сначала - очень больно. А потом - саднит только.

– Вот и у меня, - сказал Михаил Павлович, - саднит только...

НЕКОТОРЫЕ ПЕЧАЛЬНЫЕ ПОДРОБНОСТИ ИЗ ЖИЗНИ ЗМЕЯ ГОРЫНЫЧА

– Ну, а кровь?
– спросят некоторые, не очень догадливые.

На это надо ответить:

– Ну а Вовка? Забыли вы разве про него?!

Вовка едва дохромал до переодевалки, плюхнулся на диван и, шипя от боли, закатал штанину.

– Здоровски!
– сказал Балабанчик с восхищением и жалостью.
– Кто тебя?

Вовка вкратце изложил.

– Как же ты теперь Горыныча играть будешь?
– озаботился Васька.
– Там вон сколько бегать и прыгать надо! А у тебя кровь все идет... Гляди, весь пол закапал!

Вовка и сам не знал, что делать. А больно было ой как!

– День какой-то, - вздохнул Васька, - непутевый! Всем не везет. И Анька пропала...

– Ка-ак?
– раскрыл глаза Вовка.
– Ку-куда?!

– Никто не знает!
– таинственным шепотом доложил Балабанчик. Ищем-ищем! Даже директор этим делом занимается. Только пока ничего.

В ответ Вовка сказал речь: мучительно застревая на каждом слоге и половину не договаривая, он ругал Ваську и весь Дом пионеров, будто это они были виноваты.

– Мо-о-может, она ле-ежит где и у-у-у-у... Я по-о-ойду ее и-и-и-и...

– Куда ты пойдешь?
– махнул рукой Балабанчик.
– Погляди на себя!

– Пойду! А вы-ы все-е...

– Живо одевайся!
– крикнул Мотя, влетая, и замер.
– Это что?

– Ни-и-ичего!
– сердито крикнул Вовка.
– Анька где-е?

Мотя вздохнул.

– Еще не нашли.

– Я и-и-искать по-по...

– Васька!
– хмуро решил Мотя.
– У тебя сегодня бенефис! Будешь играть Горыныча! А ты - сиди, я тебя "зеленкой" помажу! И забинтовать надо. Только чтоб Михаил Павлович не увидел.

Мотя унесся за медикаментами. Вовка, насупленный и тревожный, наставлял Балабанчика:

– Бе-бе-береги хвост! Оборвут.

Это было главное в роли Змея Горыныча. Слов у Вовки почти не было, зато какой у него был хвост!

Будь проклят тот художник, который его придумал! Ему, видно, и в голову не приходило, сколько мучений придется вынести бедному чудищу из-за этого хвоста.

Частенько уже перед самым выходом на сцену обнаруживал его горемыка Горыныч привязанным к ножке рояля... А когда выбегал он на сцену и извергал пламя, мальчишки из балета тишком утягивали хвост в кулисы и цепляли за гвоздик, нарочно вбитый там для этой подлой цели. А ежели у тебя хвост зацеплен за гвоздик, какой же ты Горыныч? Никакой! Одни слезы. Потому что в самый разгар боя либо хвост у тебя оборвется на радость всему зрительному залу, либо сам ты грохнешься.

"Горыныч, на выход!" - командовал дежурный режиссер.

Вовка напяливал огнедышащие головы и, нервно прижимая к груди свой многострадальный хвост, с ревом устремлялся на сцену. "Огне-ем спа-алю-у!" - жутко выл он. Юные зрительницы при этом вжимались в кресла, а дошкольники начинали плакать и проситься домой... Вовка же, занимаясь всевозможной разрушительной деятельностью, ни секунды не был спокоен, косил глазом в кулисы, где слонялись в ожидании своего выхода мальчишки из балета. А вероломный Добрый Молодец, войдя с ними в сговор, нарочно загонял Вовку на опасное пространство возле гвоздика!