Чтение онлайн

— Все, похоже, утряслось, — прошипел в ухо Голим Голимыч, и похлопал рукой по тощему портфелю, — папа велел нам обрешать кое-какие вопросы. Будем, так сказать, защищать свободу слова и демократию. Вернее средства не придумаешь. Ты как сегодня? Располагаешь?

— Да, только поедем ко мне, — тут же согласился Сбитнев и ущипнул себя за левый ус: неохота, конечно, но в данной ситуации капризничать было опасно: слишком важным для шефа был этот вопрос.

— Когда?

— С полчасика посидим для приличия и поедем? — предложил Сбитнев, взглянув на часы.

— Принимается! — кивнул Голим Голимыч, неторопливо огладил свою лысину и внимательно обвел взглядом переполненный изысканной снедью стол. Глаза его вспыхнули хищными огоньками, и он потянулся к ближайшему, безстыдно вздувшемуся горой копченых мясопродуктов, блюду…

— Внимание, Господа! — прозвучало на весь зал и Сбитнев внутренне сжался, узнав голос Шимановича. “Вырвался, шельмец”, — успел он только подумать, а Шиманович уже продолжал, сжимая в своей обезьяньей лапке рюмку с водкой.

— Минуточку внимания! Я хочу поднять тост за одного из присутствующих за этим дружеским столом…

Потное лицо Шимановича приняло какое-то особенно глумливо-агрессивное выражение. Сейчас он напоминал Сбитневу притворяющуюся анакондой мартышку. “Да что б тебя…” — выругался он про себя грубо, но, однако, проникновенно. Ему захотелось оказаться в каком-нибудь темном, изолированном месте, например, в портфеле у Голим Голимыча…

— Именно от него мы узнаем совершенно необходимые архиважные вещи, — глубокомысленно витийствовал Шиманович. — Он обладает удивительной способностью так освещать действительность, что свершившиеся события вдруг предстают совершенно в неожиданном свете, а порой и вовсе изменяют русло проистечения. Он просто меняет ход событий, господа! Его тонкий ум помогает людям труда, не имеющим времени для самостоятельного анализа происходящего, верно ориентироваться в историческом процессе; отшелушивать наросты грязной тоталитарной лжи от истинных ценностей свободного мира. Свобода слова и демократия — вот его кумиры, которым готов он самозабвенно служить, не щадя самое себя. Посмотрите на его мужественное, волевое лицо: разве способен такой человек дрогнуть, отступить перед врагами демократии? Нет! Посмотрите в его глаза — внимательные, проникновенные… честные. Обратите внимание, как цепко, как далеко смотрит он поверх своих знаменитых очков. Все это вселяет в наших соотечественников уверенность в незыблемости идеалов свободы и демократии. Он — гарант нашего спокойного, безмятежного существования в новом тысячелетии. При все этом, он верный товарищ, надежный и исполнительный член трудового коллектива нашей компании, четко и безпрекословно выполняющий все указания руководства. На таких как он стояла и будет стоять… — Тут Шиманович поперхнулся, почувствовав, что где-то уже перегибает палку, в запале махнул обезьяньей лапкой с зажатой в ней рюмкой, плеснув водкой на сидящего рядом Симоняна и, чуть помедлив, продолжил:

— О нем можно говорить безконечно, ибо нет предела его достоинствам. Закончу же поэтическими строчками-размышлениями, пришедшими на ум на досуге, заранее прошу прощение за их невысокие поэтические достоинства у тонких ценителей поэзии. Итак:

Какой он? Какой же? Давайте обсудим.

Иным он казался простым и приятным,

Другим — не совсем образованным людям –

Он виделся злым и совсем непонятным.

Твердили они, что он просто мужчина, —

Их сотни повсюду найдешь при желанье, —

А он был великих событий причина,

А он бы морщиной на лбу мирозданья.

И если бы кто-то на глобус любимый

Взглянул в окуляр микроскопа однажды,

То рядом с изломанной нитью Гольфстрима

Увидел бы след его ног х-образных.

Он ловко шагал по морям и по суше,

Бывал, говорят, и на дне океана,

Истории шепот внимательно слушал

И складывал все, что услышит, в карманы.

Потом доставал и, глядя в объективы,

Сжимал он руками событья и время…

Простите, так кто ж он, узнать вы хотите?

Извольте услышать: зовут его Веня!

Их (Сбитнева и, разумеется, Шимановича) обсыпали аплодисментами и юродивыми комплиментами. Сбитнев до боли сжал свои колени под столом, испытывая острое желания стукнуть Шимановича несколько раз головой об стену. Отчасти справедливый суд свершился: кое-чего тому перепало от облитого водкой Симоняна: по крайней мере пара злых коротких ударов под ребра — что для замухрышки Шимановича было подобно прямому попаданию авиабомбы. “Как все отвратительно” — подумал Сбитнев и потянул за руку Голим Голимыча…

* * *

Наконец все это осталось позади: слегка уже поблекшие лилии, пустые бутылки на столе в VIP-зале, пошлый пройдоха Шиманович, истекающая похотью Вероника Карловна и прочие — необходимые, но такие обрыдлые… Они ехали домой, и Голим Голимыч утробно урчал, переваривая обильно съеденное и выпитое. “Тебе это надо?” — тихо нашептывал он своему раздутому чреву и осторожно постукивал его ноготком указательного пальца. Расстроенный же Сбитнев предался печальным думам. “Что за невезение? — думал он. — Что за чудовищная черная полоса?” Действительно, в последнее время и в его жизни, и в жизни компании дела пошли как-то странно, будто некая сила выворачивала события наперекосяк, совсем не тем, каким бы следовало, боком. Некие странные стечения обстоятельств сменялись невыгодными совпадениями и неудобными поворотами — с подвыподвертом, как говорили они в студенческие годы. Например, эта странная история с вдовой офицера…

Случилось это неделю назад. Утром он, как всегда, вышел из дома, где у самых дверей квартиры его поджидал охранник, а внизу у подъезда — еще один. Проводили, как положено до машины. Та стояла в готовности с приоткрытой задней дверью. Все, вроде бы, в полном порядке: никого на горизонте, лишь на скамеечке сидела особа женского пола — невзрачное существо средних лет. В руках — стеклянная баночка. Ну, мало ли что? До машины ему оставалось шага два, не более, и вдруг эта женщина резво вскочила и выплеснула на него содержимое своей злосчастной баночки. Слава Богу, хоть не кислота — обыкновенные помои, самые заурядные бытовые. К счастью, плеснула она, не подрассчитав, издалека, и попала лишь на солпину брюк. Но кричала-то как при этом? Прямо комикадзе, Милош Обилич, убивающий султана! Скрутили ее, конечно, вызвали по мобильному милицию, но какой неприятный осадок? А ведь целый день после этого работать, с приличными людьми встречаться! Сумасшедшая особа оказалась вдовой какого-то капитана, безвременно почившего в Чечне от бандитской пули. Видишь ли, не понравился ей его комментарии событий?! Родину ее, видишь ли, унизили. Да с какой это стати? Быдло, хлебала бы из своего корыта…

— Послушай, Борис, — спросил Сбитнев, — а что там с той дамой, вдовой офицера, ну, с которой конфликт вышел.

— С Сергеевой? — рыгнув, переспросил Голим Голимыч. — Что с ней может быть? Денег ей выделили от комитета солдатских матерей — две тысячи долларов, квартиру пообещали, чтобы успокоилась, ну, и предупредили, конечно, что неприятности могут быть у ее детей если еще что-нибудь себе позволит.

— Почему еще и денег дали? — недовольно пробурчал Сбитнев. — И почему от комитета солдатских матерей? Ее бы посадить за хулиганство следовало.

— Ты думаешь, что говоришь? — прошипел Голим Голимыч. — Посадить вдову Героя России, да еще с двумя детьми? Веня, ты конечно мужик умный, но ты представляешь что бы было? А денег от нас она бы не взяла, хотя и нуждается. Вот так!

Голим Голимыч замолчал и опять уткнулся в свое чрево, а Сбитнев, взглянув в окно на мелькающие темные и косматые кроны деревьев, припомнил вдруг свои мрачные ночные кошмары, которые в последнее время его буквально одолевали, да так, что он собирался уже на консультацию психиатру. Буквально каждую ночь вваливался (иначе и не скажешь!) к нему в сон какой-то огромный волосатый нечесаный мужик — потный и, похоже, нетрезвый. Он обрушивался сверху всей своей чудовищной массой, давил и при этом злорадно сипел: “Я тебя научу Родину любить, паршивец!” Сбитнев чувствовал, как мужик вытаскивает из брюк ремень и понимал, что сейчас его будут нещадно пороть. От этого становилось, ужас как, страшно, но мочи кричать не было… Каждый раз Сбитнев просыпался в поту и до утра уже никак не мог заснуть. Самое странное, что голос этого чудовища был до боли знаком. Только вот чей? Мучительно напрягая память, Сбитнев копался в ее пыльных кладовых, но, увы, кроме англоязычных инструкций и каких-то листков, исписанных на малопонятном иврите, ничего не отыскивалось. С кошмара ночного он перескочил на кошмар недавний — бред Шимановича. “Тонкая бестия, — припоминая все сказанное о нем, подумал Сбитнев, — погоди у меня паршивец. Но как красиво сказал: мужественное, волевое лицо! (Тут Сбитнев почувствовал, как приятная, теплая волна растекается по всему телу). А что? Прав ведь шельмец: и мужественный и волевой…” Но вдруг выпал из какого-то темного закуточка заплесневелый памятный блокнотик, и Сбитнев отчетливо вспомнил, как лет восемь назад, когда его еще не возили в персональном автомобиле под охраной мордоворотов, когда ездил он на метро, как и прочие граждане, повстречали его в подворотне два подпитых уголовника — щуплые, низкорослые с тупыми неодухотворенными лицами, но изрядно разгоряченные спиртным и от того нагловатые и безцеремонные. “Мужик, — прогундосил, легко ухватив его за руку один из них, — тудема-сюдема, дай закурить, в натуре”. Сбитнев хотел отбросить руку и отбрить нахала резким словцом, но от чего-то вдруг онемел языком и одеревенел мышцами. Он вдруг отчетливо понял, что оказался один в этой темной подворотне, и, кричи не кричи, никто не придет на помощь. Он почувствовал, как оборвалось куда-то вниз его сердце и как подгибаются разом ставшие ватными колени. “Не надо-о-о!” — протяжно, как-то совсем по бабьи, пропищал он. Граждане уголовнички сами оторопели от такой его реакции. Они переглянулись и стали торопливо шарить по его карманам. “Возьмите все, только не убивайте” — просяще шептал Сбитнев, чувствуя абсурдность ситуации. “Очень надо о тебя мараться, мерин, — прошепелявил другой мужичек, вытряхивая на асфальт содержимое его бумажника, — ты сам нам отдался, как девка дворовая, мы не просили, но раз дают — бери” Сбитнева обрыскали-ощупали, два раза вполсилы ударили в живот, от чего он согнулся и упал на колени; потом ему влепили подзатыльник и на этом оставили в покое. А он все сидел и сидел, привалившись к холодной спине и плакал от унижения и обиды… И еще долго потом его мучили страхи, что кто-то узнает про таковой его позор… Он учился придавать своему лицу выражение непреклонности, смелости, отваги даже (кто, мол, подступит к такому?) и, что говорить, достиг определенных успехов. И все-таки по-прежнему иногда вспоминал и боялся: вдруг прознают? Как прежде, много раньше, боялся, что каким-то образом всплывет информация о его привычке в двадцатилетнем возрасте носить на шее серебряный бабушкин крестик (чего только не натворишь по молодости-то!).

Машина остановилась у подъезда. Вздрогнул, встрепенулся задремавший было Голим Голимыч и неуклюже полез прочь из салона. Затуманенный мыслями Сбитнев механически последовал за ним…

Через час, когда покончили с делами, Сбитнев позволил себе маленькое утешение в виде стаканчика мартини. Голим Голимыч же, как человек безусловно грубый, пиявкой присосался к коллекционному коньячку и при этом глубокомысленно порол всякий вздор, известный распоследнему статисту:

— Надо учитывать, что в сей момент три разновекторные политические силы борются за влияние на президента. Первая — это ура-патриоты в лице генералов и спецслужб, которые кучкуются вокруг Совета безопасности. Их влияние, несомненно, усиливается, но пока они слабоваты. Вторая — безусловно семейно-олигархический клан, с дядей Сашей во главе. Эти — хамелеоны: сегодня патриоты, завтра — завзятые космополиты западники. Одним словом: сними-ка, брат Елдырин, пальто. Главная их задача — уцелеть и сохранить свое влияние и, слава Богу, силы пока у них на то есть. И третья — питерская команда сподвижников Чубайса, которые занимают практически все ключевые посты в правительстве и оказывают серьезное влияние на экономическую политику. Вот и скажи, как нам скакать меж этих хряков, что б не потоптали? Папу-то нашего, что говорить, потеснили. Ах, потеснили! Его теперь, чуть что, не то что в Испании, на дне моря достанут. Что-то надо делать, Веня, бегом делать.