Чтение онлайн

У секретарских столов стоял сам Иван Сергеевич Грибов. Он полуобнимал молодую секретаршу и, улыбаясь, шептал ей что-то на ушко. Та же вся цвела и трепетала, словно прижимался к ней не плешивый и животастый Грибов, а какой-нибудь Ален Делон.

— Вы ко мне? — строго спросил Грибов, заметив Петра Варфоломеевича, и скинул руку со спины секретарши. — Я сегодня прием закончил.

— Этот гражданин с утра ждет, он из церкви какой-то, — подала голос секретарша, — его письмо у вас на столе, Иван Сергеевич.

— Да? — Грибов насупился. — А почему гражданин? Господин. Теперь все господа. Чего вы просите?

Петр Варфоломеевич молчал и задумчиво смотрел на книжные стеллажи.

 — Так чего? — нетерпеливо переспросил Грибов. — Может вам бочку краски? Нам тут два вагона лишних… — он оборвал себя на полуслове, видно не желая далее откровенничать о делах и вопросительно взглянул на Петра Варфоломеевича. А тот, выйдя наконец из задумчивости, указал на книжную полку:

— Нет, мне вот это, — он быстро подошел к книжному шкафу и вытащил два томика с житиями святых, — мне вот эти книги, не откажите, пожалуйста.

— Книги? — Грибов удивленно поднял брови. — Зачем? Для библиотеки или вы молитесь по ним?

— Да, да! — нетерпеливо кивнул Петр Варфоломеевич. Ему совсем не хотелось вдаваться в рассуждения, к горлу подкатывал тошнотворный ком и хотелось скорей уйти прочь, на воздух.

— Ну если для библиотеки, берите, на благое дело не жалко, — Грибов вальяжно махнул рукой, — только они там вроде подписаны мне, вы заклейте. Да, Нинель, — кивнул он секретарше, — отметь для какого храма отпускаем, потом в газету: пусть знают избиратели. Всего хорошего, — Грибов широко улыбнулся и протянул Петру Варфоломеевичу руку. Тот на мгновение опешил, потом сделал вид, что подавился, закашлялся и, схватившись за живот, выбежал прочь…

На улице было светло и ясно, тяжелые тучи расползлись, да и ветра совсем не стало. Однако Петр Варфоломеевич ничего этого не замечал: для него все еще продолжалась начавшаяся в офисном коридоре варфоломеевская ночь. Он бережно, словно спасенное от недоброжелателей ценное имущество, нес под мышкой книги с житиями. "Ничего, чай не пустой иду, — утешал сам себя, — не зря сходил. Да и каково им было бы там стоять?"

Только на подходе к мосту через Великую он заметил солнце. Ночь затаилась у него за спиной, а потом неслышно унеслась в сторону родного завода, чтобы дожидаться там своей привычной череды. Все возвращалось на круги своя…

Псков, июль 2002

Квипрокво[5] или чужие сны

(рассказ)

Уже и секира при корне дерев лежит… (Мф. 3, 10)

Нет, не взирая ни на что, вечер прошел весьма насыщенно. Comme il faut! Началось все за беседой в его кабинете с авторитетом N. под коньячок. Решали вопросы. И, кажется, кое-что решили. После отбытия N., появился повод продолжить…

В VIP-зале “Метелицы” Сбитнев мягко присоединился к группе плотно и давно сидящих здесь коллег-единомышленников. Наконец он позволил себе немного расслабиться и неспешно закусывал Водку “Смирнофф” отварными бараньими ребрышками под соусом Руби-Порт и фаршированным муссом из гребешков и креветок. Все было достойно и ненавязчиво: и черная бабочка, оттеняющая четко отштампованную улыбку официанта, и корректные разговоры о погоде в Санта-Крус-де-Тенерифе, и даже ароматы расставленных там и сям вальяжно-развязных лилий. Тихая музыка навевала сонливость, и Сбитнев, расслаблено отдаваясь этому чувству, вяло отвечал на пустое щебетанье Вероники Карловны, жены финансиста Якова Циха. Краем уха он слышал, как на другом конце стола только что вернувшийся с Земли Обетованной Толик Шиманович живо объясняет своему соседу, носатому востроглазому художнику Симоняну, что значит правильно совершать “нетилат ядаим”. Сбитнев старался не терять из поля зрения язву Шимановича, от которого (по определению) в любое мгновение жди какой-нибудь гадости, но сейчас тот, похоже, действительно был увлечен демонстрацией собственной эрудиции. При этом он прямо-таки мелко вибрировал от самодовольства. “Не всякая вода пригодна, — говорил он с большим знанием дела, важно пощипывая себя за подбородок. — Не годится та, чей цвет, не дай Бог, изменился, например, если в ней растворилось какое-нибудь вещество. Но если это случилось, так сказать, само по себе или вода, скажем, мутна из-за естественных примесей, например, глины, но, однако, не настолько, чтобы ее отказалась пить собака — она пригодна. — Шиманович чертил в воздухе синусоиды, едва не касаясь нацменского носа Симоняна. — Если нет достойного сосуда, можно омыть руки из крана — попеременно то правую, то левую. Однако каждый раз надо открывать кран другой рукой заново, чтобы вода поступала именно под действием силы человека…”

Тут Сбитнев отвлекся, потому что Вероника Карловна вдруг больно ущипнула его под столом за коленку. Сбитнев, сделав серьезное лицо, посмотрел на дрожащие полураскрытые губы банкирши со следами майонеза поверх помады, на выкатившуюся каплю слюны и ему стало дурно. Преодолев легкую волну рвотных спазмов, он улыбнулся… и вдруг, закатив в потолок глаза и щелкнув себя по лбу, “вспомнил” про срочный звонок. “Простите, но это совершенно необходимо, — пятясь назад, лепетал он, — Совершеннейше!” С Яшей Цихом у Сбитнева были некоторые финансовые взаимоотношения, которые несколько укрепляли благополучие его семьи, так что ссориться с его нимфоманкой женой было никак не возможно, но, с другой стороны, смотреть в ее мутные от постоянного желания глаза было тоже невмоготу.

В общем зале он прошел мимо стола, за которым пьяно извивался, как дымовой шлейф над горящим мусорным баком, известный беззубый певец. Даже секундная с ним близость еще более ухудшила самочувствие. Не помогла и короткая утешительная беседа с остекленевшим экранным генералом, любителем национальных охот и рыбалок. Тот дружелюбно рыгнул прямо в лицо Сбитневу и нежно пощекотал кокетливо выглядывающий из верхнего кармана пиджака расшитый золотом генеральский погон. Полегчало лишь после выпитого в баре стакана холодной минералки. Бармен узнавающе кивнул и попытался спросить, что-то насчет последней программы… “Нет, нет и нет!”, — возмущенно оборвал его Сбитнев, и на всякий случай назвал все клеветой завистников и врагов демократии. Он хотел еще более усилить акцент на последнем, но тут появился пьяный в стельку народный артист с громкой фамилией. Он фамильярно облапал Сбитнева и проревел, похоже, играя что-то из самого себя времен какой-то там молодости:

— Веня, сукин ты сын, ты чего ж меня не зовешь на свое шоу? Я бы там задал жару! Я бы насыпал им перцу на хвосты! Замахнулись, вишь, на святое — свободу!

Народный сделал вид, что вот-вот зарыдает, достал огромный, как пеленка младенца, носовой платок и вытер гноящиеся, заплывшие от запоя глаза. Сбитнев утешающе похлопал его по плечу и тут же юрким ужом ускользнул прочь, от греха подальше. “То же мне, нашел друга, — со злым раздражением думал Сбитнев, на ходу стряхивая с себя перхоть и остатки гнусных запахов Народного, — хам, тебе только пилюли от поноса рекламировать…”

Вернувшись в VIP-зал, он сел на свое место и стал для вида тыкать вилкой в тарелку с чем-то остывшим и не вызывающим желания себя попробовать. На счастье, Вероники Карловны рядом уже не было. Ее напоминающая заполненную перебродившим вином греческую амфору спина колыхалась в углу, открывая то один, то другой бок, зажатого там Шимоновича. Тот, умеренно повизгивая, сопротивлялся. Известное дело: его скорее бы заинтересовал ее объевшийся груш супруг-банкир. “Так тебе!” — злорадно подумал Сбитнев… К неудовольствию, он не успел вдосталь насладиться страданиями недруга Шимановича: появился Голим Голимыч с интересными новостями из генпрокуратуры.

Голим Голимыч… этот непременный персонаж их тусовки всегда вызывал у Сбитнева неподдельный интерес. Так уж получилось, что Борю Либермана он знал лет этак пятнадцать, а может и все двадцать. Был тот в далекое советское время мелким спекулянтом-фарцовщиком, потом потянулся выше и превратился в Бориса Мануфактурыча, известного цеховика. Вокруг него буквально горела земля — народ сажали штабелями, но Мануфактурыч всегда ускользал — таким он был склизким. Говорили, что сдавал он всех подряд без всяких угрызений совести, но уличить его в этом не удалось и по сию пору. Теперь он стал известным адвокатом, успешно защищающим интересы их компании. Диплом он, понятное дело, купил, но хозяин ценил его не за выстраданные в долгие безсонные ночи сессий знания юридических законов и прецедентов, а за изумительные безпринципность и изворотливость, которые вкупе успешно компенсировали Борюсе отсутствие специального образования. А Голим Голимычем его прозвали за появившуюся однажды привычку, в ответ на просьбу дать денег, выворачивать наружу пустые карманы брюк: мол, нате, ешьте, сам гол, как сокол! Сбитнев, конечно же, знал про его гонорары от хозяина: цифры совсем непостыдные и для управляющего среднего столичного банка. При этот Борик успевал подхватывать кое-что и на стороне.