Чтение онлайн

Старикъ произносилъ слдующій стихъ:

Выговоривъ эти слова, онъ закрылъ книгу и вздохнулъ съ довольствомъ исполненной обязанности. Слова святой истины, хотя можетъ-быть не вполн имъ понятыя, излили миръ вры въ глубину его души. Поднявъ глаза, онъ увидалъ стоящую среди комнаты молодую чету. Онъ поднялъ на лобъ очки и привсталъ съ мста, привтствуя дочь своего бывшаго господина, своей постоянно-уважаемой покойной госпожи.

— Благослови тебя Богъ, двочка, благослови тебя Богъ! Съ радостью видятъ тебя опять мои старые глаза.

Руфь бросилась и схватила мозолистую руку, протянутую къ ней для благословенія. Она сжимала ее въ своихъ, засыпая старика распросами. Мистеру Беллингему было не совсмъ ловко видть ту, которую онъ начиналъ уже считать своею, въ такихъ нжно-фамильярныхъ отношеніяхъ съ простымъ, грубымъ работникомъ. Онъ направился къ окну и сталъ глядть на поросшій травою дворъ фермы, но ему пришлось выслушать часть разговора, происходившаго, по его мннію, уже черезъ чуръ въ фамильярномъ тон.

— А это кто же такой? спросилъ наконецъ старикъ: — не другъ ли твой сердечный? — Врно сынъ твоей хозяйки? Вишь какой важный!

Кровь всхъ Гоуардовъ, бросилась въ голову Беллингема и произвела такой звонъ въ его ушахъ, что онъ не разслышалъ отвта Руфи.

Отвтъ этотъ начинался такимъ образомъ:

— Молчи, Томъ, молчи пожалуста!

Но дале Беллингемъ не разслышалъ.

Принять его за сына мистриссъ Мезонъ! Это уже черезъ чуръ смшно; но подобно многимъ смшнымъ обстоятельствамъ, это обстоятельство его очень взбсило. Онъ былъ уже не совсмъ прежнимъ Беллингемомъ, когда Руфь робко подошла къ окну, спрашивая его желаетъ ли онъ осмотрть залъ, куда вело парадное крыльцо. Многіе находили этотъ залъ очень красивымъ, робко сказала она, видя на его лиц суровое и надменное выраженіе, котораго онъ не могъ скрыть. Однако онъ послдовалъ за нею, но выходя изъ кухни, взглянулъ на стоявшаго старика, который также глядлъ на него съ страннымъ, серьознымъ выраженіемъ неудовольствія.

Они прошли каменнымъ коридоромъ, извилистымъ и пропитаннымъ сыростью, и вошли въ главный залъ или диванную, обыкновенную въ домахъ фермеровъ этой части Англіи. Въ эту комнату вело главное крыльцо и въ нее же выходили двери изъ другихъ покоевъ, какъ-то: изъ молочни, изъ спальни (бывшей отчасти и гостиною) и изъ маленькой комнатки, принадлежавшей послдней мистриссъ Гильтонъ, гд та постоянно сидла, или чаще лежала, распоряжаясь, сквозь отворенную дверь, всми длами хозяйства. Въ то время залъ былъ самою веселою комнатою, самою оживленною; по ней то и дло проходили то хозяинъ, то ребенокъ, то слуги; въ ней каждый вечеръ, до лтнихъ жаровъ, пылалъ и трещалъ въ камин веселый огонь, такъ какъ толстыя каменныя стны, глубокія окна и наружные обои хмля и плюща заставляли постоянно освщать и нагрвать эту комнату, устланную плитами.

Теперь зеленая тнь снаружи сдлалась какъ-будто черною въ этой необитаемой пустын. Дубовая мебель и тяжолые рзные буфеты стояли тусклые и мрачные, тогда какъ прежде они блестли какъ зеркала при постоянномъ свт огня въ камин; теперь они прибавляли только мрачности комнат, вмст съ густымъ слоемъ плсени на плитахъ пола. Руфь стояла среди зала, не видя ничего изъ того что было у нея передъ глазами. Передъ нею, какъ въ видніи, возстали прошлые дни — вечеръ изъ временъ ея дтства: отецъ ея сидитъ «въ хозяйскомъ углу», возл огня и спокойно куритъ трубку, задумчиво глядя на жену и дочь; она сидитъ на маленькомъ стул у ногъ матери, которая ей читаетъ… И все прошло, все изчезло въ мір тней, но минута эта воскресла для нея такъ живо въ старой комнат, что Руфи показалось будто настоящая жизнь ея — не боле какъ сонъ. Молча направилась она въ бывшую комнату своей матери, но опустлый видъ этой комнаты когда-то полной мира и материнской любви, обдалъ холодомъ ея сердце. Она вскрикнула и бросившись на софу, закрыла лицо руками. Платье надрывалось на груди ея отъ сдерживаемыхъ рыданій.

— Милая Руфь, не предавайтесь такому горю; кчему это? вдь мертвыхъ не вернете, уговаривалъ ее Беллингемъ, огорченный ея отчаяніемъ.

— Знаю, что нтъ, оттого-то и плачу, прошептала Руфь: — оттого-то и плачу, что ничмъ уже не вернуть ихъ.

Она вновь зарыдала, но уже тише прежняго; ее утшили и успокоили его ласковыя слова, хотя и не могли совсмъ заглушить ея горя.

— Уйдемъ отсюда, я не могу оставить васъ здсь доле. Въ этихъ комнатахъ для васъ слишкомъ много тяжолыхъ воспоминаній. Пойдемте, прибавилъ онъ, осторожно приподнимая ее, — покажите мн вашъ маленькій садикъ, о которомъ вы мн такъ много расказывали. Не онъ ли это вотъ тутъ передъ окномъ? Видите ли какъ я хорошо помню все что вы мн говорили.

Онъ повелъ ее вокругъ задней части дома въ прекрасный, старинный садъ. Тамъ, подъ самыми окнами, былъ насаженъ рядъ подсолнечниковъ, а подале, на зеленомъ лугу, стояли подстриженныя буковыя и тисовыя деревья. Руфь снова принялась болтать о своихъ дтскихъ похожденіяхъ и уединенныхъ играхъ. Обернувшись, они увидли старика, вышедшаго изъ дома съ помощью палки и глядвшаго на нихъ тмъ же серьознымъ и грустнымъ взглядомъ.

— Чего этотъ старикъ насъ преслдуетъ? сказалъ Беллингемъ съ досадою: — онъ ужь черезчуръ дерзокъ, я нахожу.

— О, не считайте Тома дерзкимъ. Онъ такой добрый, ласковый; онъ какъ родной отецъ для меня. Я помню какъ часто, бывши ребенкомъ, я сиживала у него на колнахъ и онъ расказывалъ мн исторіи изъ «Странствія Пилигрима». Онъ выучилъ меня сосать молоко чрезъ соломенку. Мама очень любила его. Онъ всегда сидлъ съ нами по вечерамъ, когда папа узжалъ на ярманку, потомучто мама боялась оставаться въ дом безъ мущины и просила стараго Тома быть съ нами; онъ бралъ меня къ себ на колни и слушалъ меня также внимательно, какъ я слушала мама, когда она вслухъ читала.

— Неужели вы сидли на колнахъ у этого старика?

— О, конечно, и много, много разъ.

Мистеръ Беллингемъ сдлался мрачне чмъ былъ въ ту минуту, когда Руфь расплакалась въ комнат своей матери. Но шевельнувшееся въ немъ непріятное чувство прошло, когда онъ увидлъ какъ она бродила между цвтовъ, разглядывая свои любимые кусты и растенія; съ каждымъ изъ нихъ было связано для нея какое-нибудь воспоминаніе. Она бродила граціозными, волнистыми линіями между пышныхъ, зеленющихъ кустовъ, распространявшихъ запахъ весеннихъ соковъ, она шла естественно и просто, не помышляя о слдившихъ за нею взорахъ, забывъ даже въ эту минуту объ ихъ близости.

Она остановилась надъ кустомъ жасмина, и сорвавъ втку, нжно поцловала ее: это былъ любимый цвтокъ ея матери.

Старый Томъ стоялъ на пригорк и слдилъ оттуда за всми движеніями Руфи. Беллингемъ глядлъ на нее съ страстнымъ восторгомъ, смшаннымъ съ чувствомъ эгоистической любви, тогда какъ во взор старика выражалось заботливое участіе и уста его шептали благословенія.

— Эдакая хорошенькая! вся въ мать, разсуждалъ онъ: — и ласковая попрежнему. Ни на волосокъ не выучилась она зазнаваться тамъ, въ своемъ модномъ магазин. Не довряю я однако этому молодцу, хотя она и говоритъ, что онъ настоящій джентльменъ, хотя и велла мн замолчать, когда я спросилъ не любезный ли онъ ея. Если это не взгляды влюбленнаго, то значитъ я позабылъ свою молодость. Вонъ! никакъ уходятъ. Вишь какой онъ, уводитъ ее не давъ проститься со старикомъ, но не думаю я чтобы она такъ измнилась.

И точно. Руфь вовсе не замтила на лиц мистера Беллингема недовольнаго выраженія, подмченнаго старикомъ. Она подбжала къ Тому, и пожимая ему руку, просила поклониться отъ нея его жен.

— Скажи Мери, что я сошью ей отличное платье, какъ только буду имть свой собственный магазинъ; самое модное сошью, съ пышными рукавами, такъ что она сама себя въ немъ не узнаетъ. Скажи же Томъ, не забудешь?

— Скажу дитя, скажу. Рада она будетъ слышать, что ты не позабыла о хорошемъ старомъ времени! Да благословитъ тебя Богъ, да сохранитъ онъ тебя своимъ промысломъ!