Чтение онлайн

Руфь была уже на полдороги къ нетерпливому Беллингему, когда старый другъ ея позвалъ ее назадъ. Ему хотлось предостеречь ее отъ грозившей ей по его мннію опасности, но онъ не зналъ какъ бы это сдлать. Все что онъ придумалъ сказать ей, когда она вернулась, былъ текстъ изъ писанія, — впрочемъ онъ и думалъ на библейскомъ язык, когда мысль его была увлечена чувствомъ за предлъ дйствительной жизни.

— Дитя мое, сказалъ онъ, помни, что дьяволъ рыщетъ вокругъ васъ, яко левъ рыкающій, ища кого бы пожрать. Помни объ этомъ, Руфь.

Слова эти коснулись ея слуха, не внушивъ ей никакой сознательной мысли. Единственное что он пробудили въ ней было воспоминаніе о томъ страх, который она чувствовала ребенкомъ, когда впервые услыхала это изреченіе и представляла себ потомъ голову льва со сверкающими глазами, выглядывающую изъ темной кущи лса, которую она поэтому всегда обходила и даже теперь не могла думать о ней безъ трепета. Она никакъ не воображала, чтобы страшное предостереженіе относилось къ красивому юнош, который поджидалъ ее, съ блескомъ любви во взор, и нжно положилъ ея руку подъ свою.

Старикъ вздохнулъ, провожая ихъ глазами.

— Да направитъ Господь стопы ея! произнесъ онъ про себя, — боюсь я, что она идетъ опаснымъ путемъ. Надо сказать хозяйк чтобы она сходила въ городъ и поговорила съ нею, шепнула ей словечко на счетъ этой бды. Добрая старуха, какъ Мери, суметъ лучше сдлать это нежели старый дуракъ, какъ я.

Бдный работникъ долго и горячо молился въ эту ночь за Руфь. Онъ называлъ это «отстаивать ея душу» и надо полагать, что молитвы его были услышаны, потомучто «судъ божій не то что судъ людской.»

А Руфь между тмъ шла своею дорогою, не замчая носившихся надъ нею мрачныхъ призраковъ будущаго; грусть ея, съ легкостью дтскаго возраста, еще не утраченною въ шестнадцать лтъ, перешла въ тихое веселье, имвшее необъяснимую прелесть. Мало-помалу она прояснилась до чувства полнаго счастія. Вечеръ стоялъ тихій и ясный, новорожденное лто разливало на все такую прелесть, что подобно всякому молодому созданію Руфь ощутила за себ его благодатное вліяніе.

Они остановились на вершин крутой горы ярдовъ во сто вышиною; наверху была неровная и открытая плоскость, ярдовъ на семьдесятъ устланная какъ богатымъ ковромъ золотистыми цвтами вереска, разливавшими восхитительный ароматъ въ свжемъ, раздражительномъ воздух. Одинъ край пустоши склонялся къ прозрачному пруду, въ которомъ отражались дикіе, песчаные обрывы, отвсно возстававшіе на противоположномъ берегу. Сотни комаровъ нашли себ тутъ пристанище и кружились въ эту минуту надъ прозрачною водою, рзвясь и погружая въ нее крылья. Около этого пустыннаго пруда казалось водились всевозможные роды птицъ: трясогузки собрались вокругъ его береговъ, коноплянки качались на самыхъ высокихъ вткахъ вереска и множество другихъ невидимыхъ пвцовъ, спрятанныхъ за пригорками, допвали свои вечерніе гимны. На дальнемъ краю зеленой пустыни, какъ разъ у дороги, стояла гостиница, скоре походившая на ферму и очень удобно расположенная для доставленія лошадей или отдыха усталымъ путешественникамъ, взбирающимся на гору. Это было длинное, низкое строеніе со множествомъ слуховыхъ оконъ на солнечную сторону, необходимыхъ при такомъ открытомъ расположеніи, и со странными и прихотливыми выступами по обимъ сторонамъ. Передъ главнымъ фасадомъ былъ широкій навсъ съ гостепріимными скамьями, гд дюжина человкъ могла сидть и наслаждаться чистымъ воздухомъ. Прямо передъ домомъ росъ развсистый кленъ, подъ тнью котораго были разставлены скамьи («кровъ патріархами любимый»). На втвяхъ его со стороны дороги красовалась невроятная вывска, благоразумно снабжонная объясненіемъ, гласившимъ, что дерево называется королемъ Карломъ.

Вблизи этой удобной, спокойной и уединенной гостиницы находился другой прудъ, служившій для домашняго обихода фермы; въ немъ поился рогатый скотъ, скотъ возвращавшійся въ поле посл доенья. Медленныя, лнивыя движенія животныхъ наввали на зрителя какое-то дремотное чувство. Руфь и Беллингемъ пошли поперегъ поля, чтобы выйти на дорогу у гостиницы. Рука въ руку, то накалываясь на длинныя сучья, то увязая въ песк, то ступая по мягкому ковру вереска, придающаго такую свжесть картинамъ осени, или попирая тминъ и другія душистыя травы, шли они оживляя свой путь веселыми взрывами смха. Выйдя на дорогу, Руфь остановилась на вершин холма въ нмомъ изумленіи отъ картины, разостлавшейся предъ ея глазами. Холмъ внезапно спускался въ долину, разстилавшуюся миль на двнадцать или боле. Трупа темныхъ шотландскихъ елей вырисовывалась на западномъ неб, рзче отдаляя другіе предметы на горизонт. Долина, раскинувшаяся подъ ногами, была покрыта лсомъ, одтымъ нжною зеленью весны; листья распустились уже на всхъ деревьяхъ, кром осторожнаго ясеня, придававшаго мстами пейзажу пріятный, сроватый отливъ. Вдали виднлись колокольни, башни и ряды трубъ далекихъ фермъ, надъ которыми поднимались въ золотистомъ воздух тонкія колоны голубого дыма. Горизонтъ заканчивался холмами, облитыми багряною тнью заката.

Молодые люди стояли безмолвно, наслаждаясь этою картиною. Воздухъ былъ полонъ какихъ-то мелодическихъ звуковъ; отдаленный благовстъ гармонически сливался съ нжнымъ пніемъ прятавшихся гд-то вблизи птичекъ; не слышно было ни мычанія скота, ни рзкихъ голосовъ работниковъ по фермамъ, какъ будто все стихло въ религіозномъ поко воскреснаго дня. Руфь и Беллингемъ стояли передъ домомъ, безпечно наслаждаясь окружающимъ видомъ. Часы въ гостиниц пробили восемь и бой ихъ громко и рзко раздался въ тишин.

— Неужели уже такъ поздно? спросила Руфь.

— Я тоже никакъ не думалъ, отвтилъ Беллингемъ. Но это не бда: вы поспете домой гораздо ране девяти. Постойте, вотъ тутъ, я знаю, есть дорога полями гораздо короче; подождите минутку, я схожу распросить о ней въ гостиниц.

Онъ выпустилъ ея руку и отправился въ гостиницу. На песчаный холмъ медленно възжалъ кабріолетъ, незамчаемый молодою четою, и взобравшись на платформу, остановился прямо передъ ними въ ту минуту какъ Беллингемъ отходилъ отъ своей спутницы. Руфь обернулась на стукъ лошадиныхъ копытъ и увидла мистриссъ Мезонъ!

Между ними не было десяти, не было пяти ярдовъ разстоянія. Он въ ту же минуту узнали другъ друга и хуже всего то, что мистриссъ Мезонъ ясно видла своими зоркими, рысьими глазами положеніе, въ которомъ Руфь стояла съ молодымъ человкомъ, передъ тмъ какъ онъ ее оставилъ. Рука двушки лежала на его рук, крпко сжатая его другою рукою.

Мистриссъ Мезонъ мало заботилась объ искушеніяхъ, которымъ подвергались ввренныя ей ученицы, но становилась неумолимо строга, если эти искушенія оказывали нкоторое вліяніе на ихъ поведеніе. Она называла это «блюсти честь своего заведенія.» Понастоящему, похристіаиски, слдовало бы съ материнскою заботою оберегать довренныхъ ей двушекъ.

Къ довершенію, въ этотъ вечеръ она находилась въ раздражонномъ состояніи духа. Братъ ея вздумалъ провести ее чрезъ Генбери, чтобы доставить ей непріятныя свднія о поведеніи ея старшаго сына, служившаго прикащикомъ у торговца суконъ, въ сосднемъ город. Она кипла негодованіемъ, но это негодованіе было обращено не противъ настоящаго виновнаго, ея непогршимаго баловня. Находясь въ такомъ раздражонномъ состояніи духа (потомучто братъ ея справедливо защищалъ противъ ея нападокъ хозяина и товарищей ея сына), она увидла Руфь, стоящую съ молодымъ человкомъ, далеко отъ дома, поздно вечеромъ и ухватилась за случай дать излиться своей злоб.

— Миссъ Гильтонъ, подойдите! вскричала она строго, потомъ понизивъ голосъ до тихихъ, сосредоточенныхъ нотъ, начала, обращаясь къ трепещущей, виновной двушк:

— Не смйте боле показывать вашего лица въ моемъ дом посл такого поведенія. Я очень хорошо видла что вы длаете. Я не потерплю такого пятна на моемъ заведеніи. Ни слова боле. Я все знаю. Завтра я обо всемъ напишу вашему опекуну.

Лошадь нетерпливо рванула впередъ, и Руфь осталась на мст окаменлая, блдная, ошеломленная, какъ будто молнія ударила въ то мсто, гд она стояла.

Она не могла сдлать ни шага и чувствуя, что у нея подкашиваются ноги, упала на песчаный пригорокъ, закрывъ руками лицо.

— Руфь, вамъ дурно? Что съ вами? Руфь! милая, жизнь моя, что съ вами?

Такія нжныя слова посл такихъ жосткихъ! Он вызвали у нея слезы и она горько зарыдала.

— О! видли вы ее, слышали что она сказала?

— Она? Кто она, моя прелесть? Не плачьте такъ, Руфь, скажите мн въ чемъ дло. Кто былъ здсь? Кто говорилъ съ вами что вы такъ расплакались?

— О! мистриссъ Мезонъ!