Чтение онлайн

Всякий великий гений ездит верхом на человечестве, как Пирр – на своем слоне; и единственный способ полностью подчинить себе норовистое животное и удержаться на нем – это сразу, как только вы взобрались на него, не скупиться на хлыст и шпоры, после чего остаток дня оно будет нести вас с большой резвостью. Пните свет ногой однажды – и в дальнейшем вы будете жить с ним в разумном и добром взаимопонимании. Вам только следует вспомнить, что те, к числу которых вы принадлежите, назывались Genus irrilabile vatum**, и вы сами сочтете необходимым подтвердить свою принадлежность к этому обществу жалящих ос, оставив навсегда добродушие и упражняя свой талант в сатире при первой же оказии ради того хотя бы, чтобы проявить себя истинным поэтом, а это, как вы сами согласитесь, является весьма существенным соображением. Одним словом, молодой разбойник обычно начинает с убийства; молодая гончая приучается к крови при первом же выходе в поле; молодой драчун приканчивает своего первого противника, а молодой поэт, чтобы показать свой ум, как другие – свою храбрость, должен сразу же начать резать, рубить, лупить направо и налево и тузить человечество. Наконец.

Вы проявите должную предусмотрительность, если заблаговременно постараетесь присмотреть для своей музы, сообразно ее умению и способностям, хорошее место молочницы, либо кухарки, либо горничной; я имею в виду – отдать внаймы свое перо какой-либо партии, которая предоставит вам взамен плату и покровительство; и, когда вам придется иметь дело с печатью (а вы будете всеми силами стремиться к ней), постарайтесь подговорить некоего назойливого приятеля, дабы он требовал издания ваших произведений с лестным для вас пылом; и ему, согласно взаимному соглашению, вы подчинитесь digito male pertinaci [270] . Так будет пристойнее; ибо скромному автору не более приличествует приложить руку к публикации собственных трудов, нежели рожающей женщине – самой принимать младенца.

Мне было бы крайне прискорбно нанести кому-либо хотя бы ничтожнейшую тень обиды приведенными выше рассуждениями; а это может случиться, если заподозрят, будто бы я намекаю на то, что все эти условия хорошего сочинительства якобы неизвестны поэтам нашего королевства и они их не соблюдают; справедливость к моим согражданам требует отметить, что они в своих писаниях придерживались указанных правил со столь великим тщанием, что едва ли уступают английским своим собратьям в совершенстве низкого сочинительства. Правда, возвышенное у нас не столь привычно; но этот недостаток с лихвой возмещается великим изобилием удивительного и поразительного, встречающегося во всех наших сочинениях. Наш милостивый друг (упомянутый выше сэр), рассказывая о могуществе поэзии, упоминает вогнанных рифмой во гроб, которых (добавляет он), говорят, случается наблюдать в Ирландии; и поистине, к нашей чести будет сказано, эта страсть в высшей степени присуща нам и по сей день.

Я бы предложил теперь несколько жалких своих мыслей касательно поощрения поэзии в этом королевстве, если бы смел надеяться, что они встретят одобрение. У меня не раз щемило сердце по причине плачевного состояния этой благородной профессии в здешних краях; и я, вот уже долгое время, усиленно размышляю над тем, как улучшить ее положение. И несомненно, если сообразить, что за чудовищные умы поэтического склада появляются чуть ли не каждый день в этом городе и поражают нас; что за ужасающие гении имеются здесь (чему я мог бы привести примеров без числа), и вместе с тем какие великие блага для нашей торговли может сулить поощрение этого искусства (ибо совершенно ясно, что наша льняная мануфактура развивается благодаря огромному истреблению бумаги нынешней ватагой поэтов, не говоря уже о других неизбежных выгодах, получаемых лавочниками, особенно бакалейщиками, аптекарями и кондитерами; и я могу добавить: если бы не наши писатели, нация в кратчайший срок вовсе бы лишилась подтирки и была бы вынуждена ввозить ее из Англии и Голландии, где таковая имеется в изобилии, благодаря неутомимым трудам их собственных умников); так вот, сообразив все это, я смиренно полагаю, что нашим правителям стоило бы заботливо лелеять джентльменов пера и дать им здесь надлежащее поощрение. И коль скоро я уже затронул этот предмет, я выскажу все, что у меня накопилось на душе, совершенно свободно и, могу добавить, бесстыдно, по праву своего рождения, как британец.

Итак, серьезно, я уже много лет сетовал по поводу отсутствия в нашем большом и просвещенном городе своей Граб-стрит; если только не применить это наименование ко всему городу. Это обстоятельство я считал всегда, с того самого момента, как у меня появились первые самостоятельные суждения, непростительным упущением нашей конституции. Все знают, что Граб-стрит является рынком для мелочной торговли умом, причем столь же необходимым, если учесть обычные выделения человеческого мозга, как нос – на лице человека; для подобных целей у нас здесь есть двор, университет, театр, и красивые леди, и изящные джентльмены, и доброе вино, и изобилие перьев, чернил и бумаги (свободных от налога), и всякие прочие средства возбуждения ума; и в то же время те, в чьем ведении все это находится, до сих пор не сочли удобным назначить место для опорожнения его, что крайне тягостно, как можно судить по сопоставлениям.

И в самом деле, этот недостаток до сих пор сопровождался неописуемыми неудобствами; ибо, не говоря уже об ущербе, наносимом республике изящной словесности, мне думается, что и наше здоровье страдает от этого. Я уверен, что здешний испорченный воздух и частые густые туманы в значительной мере вызваны отправлениями нашего ума; и что при должной распорядительности наши поэтические ветры могли бы отходить в общую выводную трубу и осаждаться в определенном квартале, не заражая всего города, как это происходит теперь к вящему оскорблению нашей аристократии, дворянства и прочих людей, обладающих нежными носами. Если писатели всех размеров, подобно городским жителям, вольны выбрасывать свои нечистоты и продукты испражнений на всякую улицу, где им только заблагорассудится, то каких иных можно ждать еще последствий, кроме тех, что город будет отравлен и превратится в такую же клоаку, какую, по свидетельству великих путешественников, являет собою ночной Эдинбург; это вопрос, заслуживающий серьезного внимания в наше время моровых поветрий.

Я не принадлежу к Обществу исправления нравов, но, даже и не обладая этим скучным званием, я был бы рад увидеть некоторые улучшения в данном вопросе. Для чего я смиренно прошу благосклонного внимания лорд-мэра, палаты олдерменов и муниципального совета вместе со всем кругом лиц, связанных с искусством в нашем городе, и выношу это дело на их сугубо политичное рассмотрение; и я убежден, что они не испытают недостатка в высшем рвении, когда получат возможность служить одновременно двум столь славным целям, как сохранение приятности города и поощрение в нем поэзии. При этом я не делаю никаких исключений для сатирических поэтов и пасквилянтов на основании характера их обязанностей, ибо хотя они действительно заняты тем, что копаются в сточных канавах и собирают уличные и домашние нечистоты (в каковом отношении они могут быть, сколько я знаю, так же необходимы городу, как мусорщики или трубочисты), однако, согласно моим наблюдениям, сами они в то же время крайне грязны и, подобно всем неопрятным людям, оставляют за собой больше сора и нечистот, чем убирают.

Одним словом, то, чего бы мне хотелось (ибо я люблю быть ясным в делах, существенных для моей страны), – это чтобы какую-либо обособленную улицу или закоулок в нашем городе можно было приспособить за счет казны для обиталища муз (вроде тех, что имеются в Риме и Амстердаме для их родственниц) и целиком предоставить в распоряжение наших умников, полностью снабдив всеми необходимыми принадлежностями, как то: авторами, надзирателями, печатными станками, типографщиками, книгоношами, лавками и складами, обилием чердаков и всем прочим, что составляет орудия и обстановку ума. Очевидная благотворность этого заключается в следующем: мы имели бы безопасное хранилище для наших лучших произведений, которые в настоящее время ходят по рукам в виде отдельных листков или Списков и могут безвозвратно утратиться (было бы жаль) или в лучшем случае подвергаются по причине своего легкого облачения, подобно красоткам, великой хуле.

Другое обстоятельство, стоившее мне нескольких горьких раздумий, – это нынешнее состояние театра, поощрение коего оказывает непосредственное воздействие на поэзию в королевстве; так, наличие хорошего рынка развивает земледелие в близлежащей местности и обогащает пахаря. Однако мы, видимо, не отдаем себе полностью отчета, как полезно для нашей столицы и нации, что у нас есть театр.

Этот единственный театр является источником всей нашей любви, ума, нарядов и галантности. Он представляет собою школу мудрости, ибо здесь мы учимся узнавать, что к чему; хотя я не стал бы настаивать на полезности этих знаний. Здесь наши юнцы избавляются от ребяческих заблуждений и впервые обнаруживают, что матушки морочили их россказнями о капусте и об аистах; здесь также они освобождаются от естественных предрассудков и прежде всего – от религии и скромности, каковые являются тягостными препонами для свободных людей. Тут же обретают исцеление от сплина и краски стыда и некоторых иных недугов, причиняемых застоем крови. Это также школа площадной брани; молодой барчук, который поначалу еле слышно сюсюкал ругательство, обучается здесь изящно изрыгать его и браниться, как он читает по-французски, ore rotundo [271] . Богохульство было для него прежде чем-то вроде лучшего платья или праздничной одежды; но после многократных посещений театра брань, проклятья и ложь становятся для него все равно что повседневный кафтан, жилет и штаны. Итак, я утверждаю, что площадная брань — продукт этой страны, столь же обильный, как наши хлеба, – культивируясь в театре, может при соответствующем попечении принести нации замечательные выгоды, как это пространно доказал составитель проекта Банка ругателей. Наконец, театральная сцена в значительной мере поддерживает кафедру проповедника; потому что я не представляю себе, как бы могли наши богословы ополчаться на развращенность века, если бы не театр, где она воспитывается. Из чего явствует, что публика выгадывает от существования театра и, соответственно, ей следовало бы покровительствовать ему; и я бы сказал, каким образом, если бы высокие господа удостоили меня чести быть выслушанным.

Я слыхал, что некий джентльмен замыслил оказать великие услуги обществу по части увеселительных дел, буде ему окажут должное поощрение, то есть если он получит годовое жалование и солидное единовременное вознаграждение; и он вполне заслуживает благорасположения нации, ибо, говоря по справедливости, обладает незаурядным искусством в забавном препровождении времени и целиком посвятил себя изучению этого предмета, проделав великое множество миль по морю и суше ради обретения глубоких познаний. С этой единственной целью он объездил все дворы и столицы Европы и приложил больше усилий, чем я мог бы описать, снимая точный план гаагского театра в качестве образца для нас. Но что в силах сделать одно частное лицо в таком общественном предприятии? Однако нет никакого сомнения, что только благодаря его заботам и прилежанию могут быть осуществлены огромные усовершенствования не только в нашем театре (являющемся непосредственным предметом его попечений), но также и в игорных домах, в лотереях, кегельбанах, медвежьих садах, петушиных ямах, на рингах, кукольных спектаклях и в балаганах и всем прочем, относящемся к изящным развлечениям этого города. Человек этот поистине оригинальный гений; и я поздравляю нашу столицу с тем, что он избрал ее местом своего пребывания, где я желаю ему долгих лет жизни и преуспеяния на благо своей страны.

Еще одно замечание: если будут предприняты новые шаги с того берега с целью заполучить указ об учреждении здесь банка, я дерзнул бы ходатайствовать о том, чтобы поэзия имела свой пай в этой привилегии, ибо она представляет собою капитал, столь же реальный и имеющий такое же в высшей степени солидное обеспечение, как и наши акции; но я опасаюсь, что наши соседи, завидующие нашему уму не менее, чем богатству или торговле, будут нам препятствовать в этом случае, как и во всех других. Я также уверен, что было бы целесообразным учредить в этом городе корпорацию поэтов. В свое время я располагал достаточным досугом, чтобы высчитать число здешних умников, и нахожу, что у нас наберется с избытком триста сочиняющих поэтов в самом городе и в его окрестностях, даже если считать дюжину за десять, а иных принимать за половину, вроде полубутылок; включая также несколько разрядов подражателей, переводчиков, составителей писем и т. п.