Чтение онлайн

Этот вопрос попал в больное место. Рэд поморщился, и Грета заметила, и теперь уж темнить не имело смысла.

– Самая красивая была лишь наполовину каталийкой, а на вторую – муаркой, или что-то вроде. Я встретил ее на корабле в последнем своем плаванье. Если поставить ее рядом с другими сеньоритами, то это как... как будто заморскую птицу с вот такими перьями принести в курятник.

Грета изменилась в лице.

– И ты с нею...

– Нет, не волнуйся, ничего такого. Во-первых, она замужем. А во-вторых... знаешь, говорят: красотка на судне – всегда к беде. Вот так и вышло.

– Ты ее любишь?

– Нет. Ты спросила: кто самая красивая? О любви речь не шла.

– А другую – любишь? Ждет тебя девушка в Лаэрте?

Печаль затуманила ему глаза.

– Милая, я сына люблю. И даже не знаю, жив ли он. Ты отправила мое письмо. Если оно дошло в срок, то должен быть жив.

Грета тоже взгрустнула вместе с ним, даже уронила слезу.

Потом все-таки спросила:

– А маму сына – любишь?

– Кара – обреро тени, девушка твоего ремесла. У нее доброе сердце. Но я был бы дураком, если б ее полюбил, а она – дурой, если б полюбила меня.

Почему-то Грета расплакалась, и Рэду пришлось ее утешать.

– Да успокойся, глупая! Ты намного лучше, чем Кара, и я тебя люблю, слышишь? Честно говорю! Ты должна мне верить. Я, черт возьми, выкопал шёнбрун!

Все чаще и чаще они обсуждали будущее. Рэд планировал вырыть шёнбрун и двинуть в Каталию. Там он заберет сына у Кары, закончит с нею все дела, и поженится с Гретой. Ремесло у Рэда такое, что может помешать семейной жизни, но к счастью, теперь-то он освоил новое! Возьмет и выроет в Лаэрте целительный шёнбрун. Такого во всей Каталии еще не видывали. Цену назначит умеренную, чтобы не только донам, а и трудягам по карману. На эти средства они с Гретой построят дом и славно заживут. Наверное, придется перейти в эсферу Медицины, но это не беда: по правде, Элига уже утомила Рэда своими капризами. А потом он научит Грету, как правильно верить, и она тоже выроет свой шёнбрун – например, такой, чтобы легко рожать детей. Посмотрит беременная сеньора – роды пройдут, как по маслу, и малыш выйдет крепышем с румяными щеками. Грета, конечно, первой испытает на себе...

К его удивлению, любимая спорила почти с каждым словом.

Она радовалась, что Рэд уйдет из Тени в Медицину – но только этому. Все остальное вызывало возражения. Отпустит ли барон Ландау Грету – еще неизвестно, и если не отпустит, то Рэд не должен настаивать. Только Сеятель может решать, заслужила ли Грета свободу. Затем, копать шёнбрун она не сможет. Вернее, копать-то можно, к работе ей не привыкать, но какой выбрать цуштанд? Это только фишмайстеру известно, больше никому. И главное: Грета не хотела жить в Каталии!

Поверить этому абсурду Рэд долго не мог. Девушка объяснила и на словах, и рисунками, а потом еще отказала ему в ласках:

– Не хочу сегодня! И в Каталию тоже не хочу, не заставляй меня!

– Как можно туда не хотеть?! Милая, ты только увидишь Лаэрту – сразу влюбишься! Там же солнце, тепло, песни, танцы! А какие дома, а машины, а корабли! Ты не обижайся, но ваш Дангар – глушь глухая!

– Посмотреть можно. Я съезжу с тобой, но потом обязательно вернусь. И ты тоже должен вернуться!

– Как так – должен? Кому это я должен?

Грета указала на икону Сеятеля:

– Бог дал тебе силу вырыть шёнбрун. Бог тебя любит. Ты не можешь его предать.

– Я ему, вроде, никогда не клялся в верности. А еще, я каталиец, и бог это знал. Мог догадаться, что я вернусь к себе на родину.

– Можно поехать в Лаэрту и сделать один шёнбрун во славу Сеятеля. И всем сказать, что это Сеятель дал тебе такую силу. Но если ты предашь его и бросишь Дангар – бог лишит тебя силы!

Рэд нахмурился:

– А он может?

– Конечно. Ты сам говорил, что только вера помогла тебе. Изменишь вере – и Сеятель отвернется от тебя. Никогда больше ты не создашь Колодец.

Потом она принялась описывать прелести жизни в Дангаре. Они поселятся в столице, купят большой особняк, почти как у дворян. Заведут камней – может быть, целых две дюжины. Грета будет заботиться о них, а Рэд – копать шёнбруны во славу божью...

Он слушал не слишком внимательно, поскольку решил: сначала точно поедем домой, а там, глядишь, Грета полюбит Каталию и прекратит упрямиться.

* * *

А потом каталиец окреп настолько, чтобы позволить себе прогулку. И посетила его шальная мысль: совершить с Гретой выход в свет. В Лаэрте влюбленные парочки ходят на танцы, в театры, в картинные галереи... Здесь, ясное дело, ничего такого нет. А Рэд, признаться, и в Каталии-то не был особенным ценителем искусства. Но сейчас почему-то приспичило ему выйти куда-нибудь по-особенному, празднично.

И он предложил Грете:

– Давай завтра пойдем в церковь.

Она ответила:

– Ты перепутал, завтра службы нет.

Он постарался объяснить:

– В этом и штука! Мы там будем одни, без никого! Выйдет необычно.

Это выбило ее из колеи. Целый день девушка ходила в сомнениях и роняла обрывки слов:

– А можно ли?.. Ведь неловко... Гордыня... Не по правилам... А что надеть?.. А нам откроют?.. Что, если кто-нибудь увидит?..

Грете было очень неловко явиться к Сеятелю в гости вот так, без приглашения. Но с утра следующего дня она стала прихорашиваться. Искупалась, сделала ногти, надела черные чулки с кружевом и красное платье с декольте, нарумянила щеки, начернила брови и ресницы, прилепила мушку на щеку... Словом, приобрела вид заправской путаны из Старой гавани. Рэд пришел к выводу: Сеятель не любит, когда люди хитрят. Шлюха пусть выглядит шлюхой, а бандит – бандитом. Что ж, это честно. Рэд надел свои любимые пиратские сапоги, подпоясался красным кушаком, одолженным у Греты, подправил бороду, чтобы торчала покуражистей, а волосы зачесал на лоб, чтобы лихо сверкать глазом из-под черных прядей. Посмотрел в зеркало – остался доволен: настоящий мастер тени!

Взявшись под руки, они направились в церковь. Шли они не торопясь, как на прогулке. Прогулочный шаг стоил усилий: Рэд привык шагать широко и вразвалку, а Грета – семенить. Ну, ничего, подстроились и начали наслаждаться. Погода стояла самая славная, весна целиком вошла в свои права. Щебетали птицы, припекало солнышко, тут и там радовали глаз распустившиеся ландыши. До храма дошли слишком быстро, и Рэд предложил:

– Давай прогуляемся еще.

Двинули дальше, и вскоре очутились в главном поселке. Была середина смены, камни трудились на своих цуштандах. На пути встречались только вольные: писари да офицеры. Грета робела перед ними и опускала взгляд, а Рэд кивал им в знак приветствия. И встречные вольные люди - даже офицеры - кивали в ответ. Многие удивлялись, хмурили брови, но ни один не оставил его без ответа.

– Видишь, милая: нас уважают!

Будь Рэд более склонен к самоанализу, он заметил бы в себе перемену. С каких пор его заботит, что думают другие? Всю жизнь он плевал на чужие мнения: хоть сеньоров, хоть донов, а тем более – чужестранцев. Месяцы рабства сказались на нем: обычное людское уважение, которое в Каталии считалось неотъемлемым правом, теперь радовало, как особая привилегия. Рэд ощущал себя главарем или капитаном, хотя всего лишь стал свободным человеком...

Но он не копался в себе. Было радостно – вот и радовался.