Чтение онлайн

– Да неужели!

Рэд слепил снежок и запустил охотнику в лоб. Тот помахал рукой у виска: дурачина ты каталийская. Встал, отошел на другой край поляны – и там запел. Рэд видел, как открывается рот, но не слышал почти ни слова. Снегопад поглощал звуки, словно вата в ушах.

– Ты хочешь сказать: поэтому тот урод не приходит? Когда валит снег, он не слышит моего пения?.. Но зачем ему подслушивать?!

Якка развел руками.

* * *

На четвертом ярде произошло нечто вовсе странное: письмо вернулось. Рэд нашел его свернутым в трубку и вставленным в глазницу волчьего черепа. Рэд развернул осторожно, готовясь найти какой-то подвох: скажем, дохлую мышь или пятна от мочи. Если письмо украли, чтоб нагадить, то и вернуть должны в каком-нибудь похабном виде. Но листок оказался целым и чистым (ну, если не считать всех тех пятен, которые наставил сам Рэд).

Тогда он задумался: какой в этом смысл? Письмо взяли, чтобы позлить… Зачем тогда возвращать? Испугались угрозы с волчьим черепом? Но тогда вор не посмел бы снова подойти к его землянке, тем паче - с письмом в руке! Однако подошел же, и аккуратненько вложил листок в глазницу…

Последним двум событиям могло быть лишь одно объяснение. Нелепое, бредовое – но другого не имелось. Кто-то хотел узнать рецепт шёнбруна.

Кто-то подслушивал пение Рэда, поскольку знал, что пение – часть рецепта. Кто-то украл письмо, поскольку считал, что и оно – часть рецепта. Вор взял листок затем, чтобы переписать буква за буквой. Он не понимал смысла, но тщательно скопировал все, вплоть до рэдовых рисунков углем. Вор слушал песни на чужом языке, запоминая хоть что-нибудь, хотя бы строчку из припева – и составлял список. Если каталийцу удастся вырыть шёнбрун, вор будет точно знать, как он это сделал.

Но это значит, кто-то в селении верит - или не верит, а допускает возможность - что Рэд сможет создать Колодец! Смертный и больной Рэд, бандит с задворок Лаэрты сделает то, что прежде удавалось только Древним! И верят в это по меньшей мере два человека: одержимый Йориксен – и весьма трезвомыслящий вор.

С того дня вопрос постоянно крутился в мозгу Рэда. Летал кругами, жужжал то тише, то громче, как овод над бычьим загривком. Верю ли я, что смогу? Двое верят. А я? Верю или нет?

Вообще-то Рэд верил мало во что: в свой ум, кулаки, мирну Элигу и Древних. Волшебные Колодцы в список не входили, а тем более – простой парень, способный вырыть Колодец.

Но в легких Рэда жила склизкая смерть, заставляя его думать вот о чем. Если не верить в шёнбрун, то впереди лишь один конец: Рэд ослабеет и сдохнет прямо в яме, с лопатой в руке. Неверие не дает ничего, кроме чувства безнадеги. А если поверить – хоть как ни глупо, но если! – тогда получится, что у него есть шанс сотворить чудо и выйти на свободу. Хотя бы денек насладиться вольной жизнью и славно умереть, заслужив место в легендах. Пускай не в каталийских легендах, а чертовых дангарских – но все-таки!

Неверие – умно, но бесполезно. Вера – наивна и смешна, но помогает выжить.

Если б можно было выбрать произвольно, как выбираешь в трактире вино, Рэд бы давно предпочел веру. Но ее же не закажешь по желанию, вот в чем закавыка! Чтобы выбрать веру во что-нибудь – нужно уже в глубине души хоть чуточку, да верить. И вот обратно вопрос: верю или нет?!

Яма росла фут за футом, ярд за ярдом. Рэд все не находил ответа.

Тем временем кое-что изменилось. Слухи про того, кто подслушивал песни и похищал письмо, достигли ушей Йориксена. Фишмайстер приставил пару солдат к землянке Рэда, а другую – к поляне, где каталиец работал. Солдаты не стерегли Рэда, а оберегали от лишних глаз. Он мог свободно покидать и землянку, и поляну. Но если кто другой, кроме Якки, пробовал приблизиться – солдаты вскидывали фузеи и командовали:

– Хальт! Кайн айнлас!

Любой прохожий – даже вольный – тут же убирался с глаз долой.

Наблюдая за солдатами, Рэд сделал открытие: они – тоже рабы. Даже в большей степени, чем он сам: у них есть и камень на шее, и клеймо на руке. Притом они носят оружие! Ничто не мешает взводу солдат сговориться, заколоть офицера и уйти вооруженными. С фузеями да с запасом пороху им не страшны ни волки, ни погоня. Зачем же оставаться в рабстве?

От любопытства Рэд стал приглашать служивых к себе в землянку – погреться, выпить чаю и поговорить. Вдвоем покинуть пост они боялись, а по очереди – могли. Одного звали Тео, а второго – так, что при всем старании Рэд не запомнил имя. У него, у второго, глаза были навыкате, и Рэд прозвал его Жабьим Глазом.

– Объясните мне: почему вы не убежите? – спрашивал каталиец.

Тео даже не пытался понять вопрос, только терся спиной о печку, попивал чаек и приговаривал:

– Данке шён, филен данк! – благодарил, стало быть.

А вот Жабий Глаз старался поддержать разговор: лопотал по-дангарски и показывал пальцем на разные предметы. Но был у него дар от бога: показывать непонятно. Скажем, кивнет он на Рэда, ткнет себе в грудь, а потом пососет палец. Что это значит – краб разберет!

– Хочешь спросить, почему я сам не убегу? – угадывал Рэд. – Да потому, что подыхаю от болячки. Во-первых, сил моих не хватит - три дня бежать по снегу. Во-вторых, и толку мало: через месяц одинаково помру. Но ты, Жабий Глаз, молодой и здоровый. Почему не возьмешь Тео, и вдвоем не двинете? На пару, с оружием, со свежими силами – все шансы будут!

Жабий Глаз гладил фигурку девушки, которую подарил Якка. Не факт, что это был ответ. Может, и так гладил, для удовольствия. Но Рэд пытался трактовать:

– У тебя есть любимая, да? Будет стыдиться за тебя, что сбежал? А ты ей скажи: глупость! Для раба сбежать на волю – не стыд, а гордость! Когда у человека отнимают свободу, его первый долг перед собой и богами – свободу вернуть. Всякое там: служить кайзеру, защищать державу, проявлять отвагу – это хорошо по доброй воле. А если насильно – то сразу костью в горле! Ну, у меня так. Не знаю, как у тебя.

Жабий Глаз показывал Рэду свою фузею. То ли в качестве реплики, то ли просто: погляди, как здорово начищена! Рэд отвечал:

– Хорошее ружье, говоришь? Дерьмо у тебя, а не ружье. Гладкоствольное, да с кремнем — в Каталии таких уже не делают. Или ты не про ружье, а в целом про службу? Дескать, хорошо тебе: на цуштанд не ходишь, яму не копаешь, даже стрелять не приходится, покуда все рабы – смирные овечки. Ну, может, лично тебе и хорошо… Но скажи другое: воюют у вас – тоже рабы?! На фронте служивые – такие же камни? Они-то почему терпят?! За что идут под пули? За ту страну, которая их же упекла в рабство? Убей – не пойму!..

Жабий Глаз не мог ответить внятно, и вопрос продолжал мучить Рэда. Но меньше, чем другой вопрос: смогу я выкопать шёнбрун – или не смогу?

Однажды на рассвете проведать Рэда пришел не писаренок, а сам Фритьоф Йориксен. Принес с собой толстую книгу учета, записал глубину колодца, число спетых песен, число приступов кашля у Рэда – все, как полагается. Проверил солдат на часах: не спят ли, черти? Черти не спали, а доложили, что ночью происшествий не было, и никто не предпринимал попыток подслушать. На самом деле, кто их знает, что они доложили, но фишмайстер остался доволен. Сказал солдатам:

– Зер гут!

И Рэду тоже:

– Зер гут, каталиетц!

Рэд спросил:

– Как ты считаешь, фишмайстер: нужно мне верить во все это дерьмо?

Йориксен был умен, этого никак не отнять. Каталийских слов он не понял, но все же угадал, о чем думает Рэд.

– Йа, натюрлих! Верю и надеюсь на ты!

– Ты-то веришь, это я понял. А мне как быть: верить или нет? С верой – очень уж глупо, а без нее – слишком тоскливо. Так ведь и подохну, ничего хорошего не сделав.

Фишмайстер заглянул в книгу учета и показал на пальцах малое число — дескать, не так часто ты и кашляешь. Рэд кивнул: