Чтение онлайн

— Гд ты была? — спрашиваютъ ее, вс вдругъ обращая на нее вниманіе.

— А я тамъ въ кухн… немного прибралась… все-же Надежд Николаевн меньше будетъ хлопотъ завтра.

Надежда Николаевна смялась, омичъ искоса взглядывалъ на Мишу, надясь подмтить въ лиц послдняго досаду или что-нибудь врод этого. Но Михайло ласково смотрлъ на жену. Онъ любилъ всего больше именно эту голую рабочую силу, которая сама себя удовлетворяетъ. Онъ завидовалъ Паш. Душа ея всегда спокойна, думалъ онъ. Она ни о чемъ не думаетъ, кром работы, которую сейчасъ длаетъ; кончивъ одну работу, она придумываетъ другую, и въ сердц ея вчный покой… А у него нтъ! И могъ-ли онъ думать, что результатомъ всхъ его отчаянныхъ усилій — вырваться къ свту изъ рабочей темноты — будетъ неотлучное безпокойство, наполняющее его душу холодомъ? Странно сказать, Михайло иногда желалъ пожить такъ, какъ живетъ Паша. Но къ такой жизни онъ уже не былъ способенъ, у него было уже слишкомъ много мыслей, чтобы удовлетвориться растительнымъ покоемъ. И чмъ сильне болли въ немъ какія-то внутреннія раны, тмъ больше онъ привязывался къ Паш, находя въ ней то, чего въ немъ не было или что пропало на вки.

Вопреки опасеніямъ омича, нашлось между ними и кое-что общее. По вечерамъ, у себя дома, у нихъ съ Пашей происходили длинные разговоры о деревн, объ его отц, о телятахъ, о хомут… Онъ съ величайшимъ интересомъ разспрашивалъ, живъ-ли отцовскій меринъ, походившій на шкуру, набитую соломой; все-ли онъ такъ худъ, какъ прежде, или уже умеръ, а на его мсто купили другую шкуру? Цлъ ли плетень, выходящій на улицу, или его пробили свиньи головами, а втеръ докончилъ разрушеніе, или онъ сожженъ въ печк въ холодный зимній день, когда не было дровъ?… Иногда онъ хохоталъ надъ собой за эти разспросы, и все-таки спрашивалъ, желая знать мельчайшія подробности жизни родныхъ, друзей, знакомыхъ… Ему не скучно было слушать эти, повидимому, ничтожные пустяки. Но онъ и не былъ веселъ. Слушая Пашу, которая обо всемъ разсказывала толково и сочувственно, онъ иногда смялся, но это не былъ веселый смхъ.

Онъ всегда садился за столъ и клалъ голову на руки или вдругъ задумывался и ходилъ по комнат, повсивъ голову, или вдругъ ускорялъ шагъ и быстро ходилъ, сверкая глазами, какъ будто его что-то обожгло. Но чаще всего онъ неподвижно сидлъ возл лампы за столомъ и разспрашивалъ, слушалъ, смялся, грустилъ. Повидимому, эти разговоры доставляли ему наслажденіе, и, вмст съ тмъ муку. Когда Паша умолкала, онъ снова разспрашивалъ, иногда по нскольку разъ одно и то же.

— Ну, а какъ отецъ?

— Да что же… батюшка ничего… живетъ, — отвчаетъ Паша.

— Старикъ?

— Конечно, ужь старъ становится.

— А работаетъ же?

— Какъ же, везд самъ.

— А если по праздникамъ… шапку въ кабакъ?

— Бываетъ… пья-аненькій придетъ домой и все больше упрашиваетъ матушку не гнваться. А матушка налетитъ на него, ударитъ рукой или пихнетъ съ гнвомъ, а онъ упадетъ и упрашиваетъ ни обижать его…

— Упрашиваетъ?

— Да. Потомъ заснетъ.

— А кром шапки еще что?

— Бываетъ, шапки-то мало, такъ и сапоги спуститъ.

— Безъ сапогъ?

— Въ старыхъ валенкахъ ходитъ.

Михайло смется, представляя себ картину, какъ отецъ ходитъ въ валенкахъ по дождю; потомъ задумывается…

— Ну, а мать?

— Матушка ничего… ходитъ все.

— Плачетъ?

— Случается. О теб очень тосковала…

— Старая ужь, чай? Скрючилась?

— Конечно, ужь не молодая. Осторожно ступаетъ, а все-таки ходитъ же.

— Такъ они голодали, когда я ушелъ?

— Нуждались, должно быть, сильно.

— А огородъ съ капустой какъ?

— Что-то я не помню… Должно быть, нтъ. Какая ужь тутъ капуста!.

Эти безконечные разговоры тянулись иногда за полночь. Иногда, впрочемъ, случалось, что Миша ни о чемъ не спрашивалъ по цлой недл. По приход съ завода, онъ тогда ходилъ изъ угла въ уголъ, скучный и разсянный. Паша не мшала ему, не приставала съ разспросами, но только себя спрашивала: и о чемъ онъ все думаетъ? Едва-ли и самъ Михайло могъ отвтить на этотъ вопросъ. Безпокойство его было неопредленное, какъ тотъ гнетъ, который является въ мрачный день, когда на неб тучи, когда тяжело давитъ что-то. Онъ регулярно ходилъ на работу, гд со всми былъ ровенъ, спокоенъ и, повидимому, доволенъ, но приходили дни, когда онъ мста себ не находилъ. На него вдругъ иногда нахлынутъ силы, и онъ готовъ подпрыгнуть и чувствуетъ, что онъ долженъ куда-то идти, бжать и что-то длать, но это мгновеніе проходило, и онъ оставался съ неопредленною тоской, недовольный и обезсиленный, какъ будто кто его обманулъ. Эта тоска сдлалась, наконецъ, неразлучной съ нимъ, хотя лицо его оставалось спокойнымъ и самоувреннымъ. Чего было ему надо?

Быть можетъ, въ самомъ процесс отчаянной борьбы, начатой имъ съ малыхъ лтъ за свое «я», въ то время, когда онъ изъ всхъ силъ лзъ наверхъ и тратилъ энергію на подъемъ, который былъ крутъ и тяжелъ, — быть можетъ, въ этомъ самомъ процесс онъ захватилъ душевную немощь, истощилъ и развялъ силы и сталъ неспособнымъ на довольство и за счастье? Грудь разбита и изранена злобой, мысль обострилась, всякое простое ощущеніе отравлено какимъ-нибудь воспоминаніемъ прошлаго… А, быть можетъ, Миша принадлежалъ къ числу тхъ русскихъ людей, которые, дойдя до предположенной цли, не могутъ остановиться и отдохнуть, неумолимо движимые какою-то страшною силой все дальше, дальше впередъ, къ неизвстному концу? Но врно одно: безпричинная тоска!

Онъ, наконецъ, самъ созналъ это; понялъ, убдился, что ему нтъ нигд покоя — и не будетъ. Когда онъ съ дикою энергіей пробивался сквозь тьму къ солнцу, онъ постоянно думалъ: вотъ получу — и довольно… Онъ получилъ теперь то, что хотлъ, но вмст получилъ и то, чего не ожидалъ, о чемъ не думалъ и чего физически не могъ представить себ, - безпричинную, постоянно грызущую тоску. Онъ сначала испытывалъ ее, не сознавая, а теперь понялъ, почти физически убдился въ ея существованіи. Это было открытіе. У него была не та тоска, которая приходитъ къ человку, когда ему сть нечего, когда у него нтъ одежды, когда онъ лишенъ пріюта, когда его бьютъ и оскорбляютъ, когда ему, словомъ, холодно, больно и страшно за свою жизнь. Нтъ, онъ нажилъ другую тоску, не ограниченную врененемъ и мстомъ, — тоску безграничную, во все проникающую, вчную…

Михайло дошелъ до этой высочайшей точки, до которой люди доростаютъ; онъ дошелъ до этой безпричинной тоски, до этого смутнаго безпокойства за все, чмъ живутъ люди. Онъ уже не думалъ о себ, его не пугала больше своя участь, въ немъ уже не было того эгоизма, который до сихъ поръ двигалъ его впередъ и подъ вліяніемъ котораго онъ забылъ всхъ родныхъ, близкихъ, друзей; но безпокоился уже за все, повидимому, чужое и не касавшееся его. Мало того, все свое онъ сталъ считать чмъ-то недорогимъ, неважнымъ или вовсе ненужнымъ. Даже его умственное развитіе, добытое съ такими усиліями, стало казаться ему сомнительнымъ. Онъ спрашивалъ себя: «да кому какая польза отъ этого?» «И что же дальше?»

Что же дальше? Онъ носитъ хорошую одежду, онъ не сидитъ на мякин и не стъ отрубей, онъ пишетъ, читаетъ, мыслитъ… Читаетъ книги, журналы, газеты. Онъ знаетъ, что земля стоитъ не на трехъ китахъ, и киты не на слон, а слонъ вовсе не на черепах; знаетъ, кром этого, въ милліонъ разъ больше. Но зачмъ все кто? Онъ читаетъ ежедневно, что въ Уржум — худо, что въ Белебе — очень худо, а въ Казанской губерніи татары пришли къ окончательному капуту; онъ читаетъ все это и въ милліонъ разъ больше этого, потому что каждый день здитъ по Россіи, облетая въ то же время весь земной шаръ… Но какая же польза отъ всего этого? Онъ читаетъ, мыслитъ, знаетъ… но что же, что же дальше?

Скучно, скучно!

Гд бы ни былъ Михайло, эти вопросы преслдовали его. Онъ проводилъ часто время у омича, у Колосова и другихъ своихъ знакомыхъ, но вс по временамъ вызывали въ немъ острое безпокойство, душевную тревогу. Къ омичу онъ уже не питалъ того благоговнія, какъ прежде. Роли ихъ перемнились. омичъ удивлялся многому въ своемъ молодомъ друг. Но послдній относился отрицательно ко многому, что было въ омич. омичъ всегда былъ ровенъ, спокоенъ, немного толстъ и много доволенъ своею жизнью; его широкое, добродушное лицо не омрачалось грустью; глаза его никогда не сверкали злобой и едва-ли онъ чмъ-нибудь сильно безпокоился, что выходило изъ круга его обстановки. Вотъ этого Михайло не понималъ. «Почему онъ спокойно счастливъ?» — иногда спрашивалъ себя Михайло. Имя дло съ омичемъ, Миш казалось, что онъ, Миша, одинъ.