Чтение онлайн

Для омича такое состояніе было просто непонятно; онъ не зналъ никогда ни отчаянія, ни скуки, ни апатіи, ни даже физической болзни. Въ первое время онъ робко наблюдалъ за ней. Ея молчаніе отбивало у него охоту бывать у ней часто. Но когда она стала сильне кашлять, онъ сталъ ухаживать за ней въ качеств сидлки. Иногда онъ приготовлялъ ей самъ обдъ, каждый день почти насильно уводилъ ее гулять и нашелъ ей дло — учить его. Алгебру-то онъ самъ проходилъ успшно, по географіи много читалъ, но физика подвигалась впередъ плохо. Сперва омичъ спрашивалъ только относительно тхъ мстъ, которыя ускользали отъ него, а потомъ сталъ брать регулярно уроки у барышни. Сперва уроки шли вяло, Надежда Николаевна сидла апатично, такъ что омичъ приходилъ въ смущеніе. Но потомъ дло пошло успшне, и Надежда Николаевна уже сама стала интересоваться успхами омича, который съ увлеченіемъ слушалъ ее. Она почувствовала, что ей холодно оставаться одной, наедин съ своею мучительною думой, и съ нетерпніемъ ожидала, когда придетъ на урокъ омичъ; и ея лицо озарялось радостною улыбкой при взгляд на омича, который упорно слушалъ, смялся и радовался. Однажды вечеромъ, когда они молча сидли за столомъ и боялись взглянуть другъ на друга, потрясенные однимъ чувствомъ, Надежда Николаевна, наконецъ, не выдержала напряженной тишины, наставшей въ комнат, и судорожно зарыдала; омичъ, глядя на нее, также тихо плакалъ. Потомъ онъ убдился, что рыдать больше не о чемъ, и черезъ нсколько дней обвнчался въ единственной церкви фантастическаго города, давъ священнику неслыханный гонораръ, на который тотъ сейчасъ же купилъ муки, а то до сихъ поръ, нсколько мсяцевъ, лъ соленую рыбу. Физику они кончили ужь долго спустя, когда имъ обоимъ вышло позволеніе воротиться на родину и когда омичъ испугался, что у него не будетъ больше свободнаго времени для ученія.

Проживъ у нихъ мсяцъ, Михайло ежеминутно убждался, какія глубокія связи существуютъ между ними, хотя, повидимому, между ними мало общаго. омичъ — вчно спокойный, безъ задатковъ какой бы то ни было тоски и немного толстый; Надежда Николаевна — блдная, безпокойная и разбитая. Но, вроятно, это-то противорчіе и связало ихъ; можетъ быть, Надежда Николаевна согрлась душевно подл здоровой натуры омича, который невольно умиротворялъ ея изстрадавшееся сердце: можетъ быть, также, чувство жизни возвратилось къ ней, когда она очутилась подл этой работящей силы, простой, но широкой… Когда они возвратились въ родной городъ омича, имъ на первыхъ порахъ пришлось очень туго. омича отказывались принятъ въ мастерскія и заводы города, и куда онъ ни приходилъ, его отовсюду выпроваживали. Тогда Надежда Николаевна стала давать уроки, и этимъ они кормились нкоторое время.

Но кто приводило въ растройство омича, онъ такъ берегъ свою Надю, что желалъ снять съ ея плечъ всякую работу. Видлъ онъ также, что всякая работа, кром физической, убійственна для нея. Съ нечеловческими усиліями онъ доставалъ работу. Скоро, однако, удалось ему устроиться: его взяли постояннымъ слесаремъ въ одинъ огромный домъ, гд онъ долженъ былъ слдить за водопроводами, ремонтировать всю механическую и слесарную часть зданія, а потомъ, какъ извстный половин города, онъ сталъ получать много заказовъ, такъ что потребовался даже помощникъ. омичъ опять повеселлъ. Прислугу Надежда Николаевна отказалась держать, не желая сидть сложа руки; она готовила обдъ, чай, мыла блье, убирала съ изысканною чистотой комнаты, чистила инструменты. По вечерамъ они читали по очереди. Это шло изо дня въ день и имъ не было скучно, да едва-ли оставалось время скучать, когда каждый праздно проведенный день могъ отозваться на нихъ ощутительною нуждой.

«Колотятся же все-таки, бдняги, не богато», — подумалъ Михайло, ближе познакомившись съ своими друзьями.

Окруженный такою, совершенно новою для него атмосферой, Михайло самъ чувствовалъ, какъ вся его жизнь перевернулась.

Ремесло онъ усваивалъ быстро, доставляя омичу ежедневное удовольствіе своею ловкостью и трудолюбіемъ. Но эти успхи только въ первое время занимали Михайлу, а дальше онъ сталъ уже мучиться совсмъ другими вещами. Онъ былъ теперь въ вчно напряженномъ состояніи, слдилъ за каждымъ своимъ движеніемъ, подмчая также каждый шагъ своихъ друзей. Въ противность прежнему, онъ такъ низко упалъ въ своемъ мнніи, что всь огромный запасъ презрнія и недовольства обрушилъ на одного себя. Онъ копался въ себ и безпощадно унижалъ себя. Это, впрочемъ, принесло ему косвенную пользу: онъ привыкъ отдавать себ отчетъ во всемъ, что происходило у него внутри, въ каждой своей мысли. Но это же и несказанно мучило его. омичъ не понималъ состоянія ученика.

— Ты что, Миша, какъ будто нездоровъ все?… Видъ у тебя какой-то больной, — нсколько разъ спрашивалъ омичъ. Надежда Николаевна также спрашивала тревожно. Михайло видлъ, что его любили и уважали, но отъ этого, кажется, онъ еще больше мучился.

При вечернихъ чтеніяхъ онъ присутствовалъ, многое понималъ, увренный, что не понимаетъ; многое дйствительно не понималъ, но во всякомъ случа сидлъ все время, какъ на иголкахъ, пожираемый самобичеваніемъ. «Вотъ омичъ все понимаетъ, а я нтъ… Оселъ!» Оставаясь одинъ на одинъ съ собой, онъ готовъ былъ прибить себя, если бы это было возможно, — такъ тяжело ему было.

Но такіе припадки самоуниженія не могли долго продолжаться въ Михайл, одаренномъ отъ природы силой рости и подниматься. Однажды ночью, оставшись одинъ въ мастерской, онъ вдругъ сообразилъ, что вдь онъ также можетъ учиться. Вдь омичъ… откуда же онъ взяль? Пораженный такою простою мыслью, онъ отъ радости вскочилъ съ постели, не зная еще самъ, зачмъ это сдлалъ. На станк лежала книжка — «Руководство къ слесарному, кузнечному, плавильному, лудильному (шелъ еще длинный перечень) производствамъ — тощая, дрянная, барышническая книженка. Михайло взялъ ее въ руки со страхомъ, боясь убдиться, что онъ забылъ вс буквы, У него потемнло въ глазахъ, и рука, державшая книженку, сильно дрожала. Но, овладвъ собой, онъ разглядлъ и вспомнилъ одну букву и страшно обрадовался. Посмотрлъ дальше — еще одна буква объявилась. Михайло прислъ на кровать и просидлъ до разсвта. Въ слдующія ночи онъ уже правильно занимался. Сначала онъ читалъ одну строку полчаса, но затмъ дло пошло скоре. И писать его когда-то, передъ воинскою повинностью, учили въ деревн, но здсь ему пришлось испытать сильное огорченіе. Онъ однажды поднялъ на полу клочекъ бумаги, исписанный широкими и круглыми буквами, изъ которыхъ каждая походила на омича. Михайло принялся разбирать, но ничего не вспомнилъ, за исключеніемъ одной буквы — „мыслете“. Почему именно мыслете, а не другая какая буква врзалась въ его памяти — неизвстно. Михайло, по крайней мр, нехотя эту-то букву нарисовалъ, рисунокъ вышелъ похожимъ на распростертую пятерню, но это все равно. Написавъ ее, Михайло съ отчаянными усиліями принялся узнавать другія буквы, сравнивая прописныя съ печатными. Посл нсколькихъ приступовъ, что заняло нсколько ночей, онъ одоллъ и этотъ клочекъ бумаги. Съ этой минуты онъ каждый вечеръ упражнялся.

Проще бы было обратиться за помощью къ омичу или къ Надежд Николаевн, но Михайло чего-то стыдился. Впрочемъ, всякіе секреты были врожденнымъ его качествомъ. Свое дикое ученіе онъ ото всхъ скрывалъ. Застигнутый разъ омичемъ за упражненіемъ въ рисованіи буквъ, онъ такъ былъ взволнованъ, какъ будто его уличили въ какомъ-то мошенничеств; омичъ, впрочемъ, ничего не подозрвалъ.

Вскор онъ, впрочемъ, самъ убдился, какъ глупо длать секретъ изъ такихъ обыкновенныхъ вещей. Мало того, ему пришлось раскрыть такія зати, которыя онъ и отъ себя-то пряталъ, старался не помнить ихъ. Впрочемъ, у такихъ людей, какъ Михайло, секреты-то всего меньше и держатся, какъ они ни стараются держать ихъ при себ.

Однажды онъ сидлъ въ мастерской и опиливалъ какую-то вещь. Кром его, дома никого не было, омичъ и Надежда Николаевна куда-то ушли. Въ это время явился Вороновъ, тотъ слесарь въ блуз, котораго такъ испугался Михайло въ день поступленія къ омичу. Вороновъ былъ въ той же самой дырявой блуз, до того замасленной, что она, казалось, прилипала къ его тлу, какъ его собственная естественная шкура; штаны были не мене засуслены, руки его также были чмъ-то выпачканы. Но всего непріятне выглядло его лицо, дряблое и сморщенное, какъ высушенная подошва: его лобъ такъ съежился, что совсмъ исчезъ. Видно было, что не хорошо живется этому человку.

Михайло не уважалъ его… Было въ этомъ Воронов нчто такое, что давало Михайл поводъ питать къ нему пренебреженіе, хотя онъ съ нимъ всего раза два видлся и ни однимъ словомъ не обмнялся.

Усвшись возл станка, Вороновъ презрительно посмотрлъ на работу, пожалъ плечами и сплюнулъ, сплюнулъ какъ-то особенно, тмъ особеннымъ плевкомъ, въ которомъ слышится: „Что ты, молъ, какъ обо мн думаешь?“

— A ты, братецъ, погляжу я, не такъ длаешь эту штуку-то! сказалъ Вороновъ, пренебрежительно ткнувъ выпачканнымъ пальцемъ въ то мсто, гд копошился Михайло.

Михайло встрепенулся, задтый за живое.

— Мн такъ Алексй омичъ показывалъ, — отвтилъ онъ довольно спокойно, но уже разозленный внутри.

— омичъ-ли; кто-ли другой — не въ этомъ дло! омичъ, онъ, конечно, человкъ умный, но въ эфтимъ раз, что касается спеціально слесарнаго искусства, то я прямо теб могу сказать, что омичъ ничего… Я тутъ побольше понимаю, что по техническому отдлу и что невжественно…

Михайло съ изумленіемъ слушалъ это непонятное сочетаніе словъ. Но злоба сильне разбирала его. Между тмъ, странный собесдникъ увлекся.

— Ты продолжаешь все-таки свое длать? Я теб говорю, не такъ! Ты теперь длаешь вещь изъ стали, и надо разбирать, который кусокъ — желзо, который — сталь… A понимаешь-ли ты, что такое желзо и что сталь? Вотъ то-то же и есть! А говоришь, омичъ… Сталь — это есть вотъ какое дло: ежли желзо (Вороновъ отчеканивалъ слова) пропущено черезъ химію, съ прибавленіемъ то-есть потребнаго количества угля, то и выйдетъ сталь. Такъ вотъ она, эта штука-то, откуда берется! А желзо — это вещь безъ химіи, оттого оно и дешевле. Это я самъ читалъ. Потому что я — спеціалистъ. Можетъ, я въ Петербург бывалъ, какъ ты думаешь? На петербургскихъ заводахъ!… А омичъ не былъ. Само собой, онъ — рабочій образованный и много изученъ, но въ эфтимъ раз… я спеціалистъ!