Чтение онлайн

— Алексй омичъ веллъ такъ длать, и я длаю, — возразилъ Михайло.

— Брось! Давай я теб покажу, какъ надо, — сказалъ гордо Вороновь и совсмъ уже протянулъ руку.

— Это не ваше дло! — вскрикнулъ Михайло, быстро спряталъ подлку и вскочилъ съ мста.

— Какой ты, погляжу я, невжа! — пренебрежительно сказалъ Вороновъ.

— Вы лучше или молчите, или уйдите, ежели не хотите непріятности…

— Чистый деревенскій невжа! — дразнилъ Вороновъ.

Михайло засверкалъ глазами. Еще минута — и Михайло выбросилъ-бы несчастнаго Воронова за дверь, во въ это время дверь отворилась и явился самъ омичъ.

— Что такое? Что вы кричите? — спрашивалъ онъ торопливо, смотря то на Воронова, то на Михайлу. Но, прежде всего, онъ угомонилъ Воронова, напередъ зная, что виновникъ шума — онъ.

— Ты что, Петруша, тутъ куралесишь?

— Я только хотлъ показать, какъ слдуетъ по настоящему… вотъ этому невж!… Потому что я — спеціалистъ, а онъ… — говорилъ Вороновъ торопливо.

Но омичъ живо прервалъ его.

— Какой ты чортъ спеціалистъ! Дуракъ ты, а не спеціалистъ! Глупость — твоя спеціальность! Ты, пожалуйста, въ другой разъ не учи, гд тебя не просятъ; Миша и безъ тебя знаетъ, что надо…

омичъ говорилъ раздраженно.

— Вы очень нехорошо выражаетесь… Я лучше уйду, — сказалъ въ замшательств Вороновъ, но старался придать себ твердый видъ, когда выходилъ въ двери.

омичъ тогда обратился къ Михайл, но сейчасъ же расхохотался. Глаза Михайлы сверкали, самъ онъ весь дрожалъ отъ негодованія и стоялъ уже въ углу комнаты, какъ въ боевой позиціи.

— Эка какъ тебя Петруша глупый взволновалъ! — хохоталъ омичъ.

— Я его, Алексй омичъ, побью, ежели онъ еще… — зловще произнесъ Михайло.

— Ну, вотъ… выдумалъ чего еще! За что его бить?

омичъ пересталъ смяться.

— Нтъ, ты этого не сдлаешь, Михаилъ Григорьичъ, — возразилъ онъ серьезно, — а если сдлаешь, самому будетъ стыдно. Петрушка и безъ тебя битъ… Ты, пожалуйста, не обращай вниманія на него — пусть его мелетъ… Теперь лучше пойдемъ обдать, я теб разскажу кое-что про этого несчастнаго.

Михайло послушался и мало-по-малу успокоился, хотя еще и за столомъ нижняя губа у него дрожала… Но когда, узнавъ, въ чемъ дло, засмялась и Надежда Николаевна, то Михайл сдлалось стыдно. Онъ попробовалъ улыбнуться и внимательно сталъ слушать омича.

— Ты самъ замтилъ, Миша, какъ этотъ Вороновъ завирается. Онъ, можетъ быть, теб разсказывалъ, что бывалъ на петербургскихъ заводахъ? Вретъ онъ! Вообще онъ то и дло вретъ… Ты самъ слышалъ, какъ онъ постоянно употребляетъ иностранныя слова? Но онъ ихъ не понимаетъ, и ежели говоритъ вообще, то смысла нтъ — таку чушь поретъ, что хоть уши затыкай… Да вотъ недавно приходитъ онъ ко мн и говоритъ, что у него меланхолическая шея… Ну, что ты тутъ сдлаешь съ нимъ?… „Да дуракъ, говорю, ты, отчего ты никогда попросту не скажешь, что у меня, молъ, худая, длинная шея, какъ у журавля? Вдь это слово-то, говорю, и не идетъ сюда, дуракъ!“ Иногда вотъ такъ обржешь его, а иногда плюнешь только, — ну тебя совсмъ! Вранье его особенное. Онъ дйствительно много слышалъ, но настоящаго-то ничего нтъ у него, что-то смутное осталось у него отъ всего слышаннаго, и вотъ этимъ онъ и козыряетъ. Однимъ словомъ, замть себ, что никакой своей мысли, ничего своего у него нтъ. И, во-вторыхъ, замть, всю жизнь онъ былъ игрушкой… Ну, теперь ужь я по порядку разскажу, откуда вышелъ такой человчище… Жилъ онъ сначала въ деревн съ матерью, съ сиротой, — мать-то его и теперь жива… Деревни я не знаю, какъ и что тамъ, но думаю, что бывали у нихъ такія времена, что пищей ихъ былъ больше ничего, какъ лукъ. Однимъ словомъ, горько! Прожилъ онъ такимъ манеромъ съ помощью лука до одиннадцати лтъ и по одиннадцатому году мать отвезла его вотъ сюда, въ городъ, и отдала въ ученье къ слесарю. Какое нашему брату ученье — ты самъ знаешь… Но битье вдь глядя по человку. Ежели человкъ иметъ что-нибудь въ себ, внутри, какую-нибудь мысль, надежду, то битье ему ни почемъ, онъ его хорошо переноситъ. Лупи его сколько хочешь, а ужь онъ добьется своего. А вотъ ежели котораго человка бьютъ, и въ то же время у него нечмъ подпереть извнутри это битье-то, ну, тогда одна мука. Вотъ такъ и Петруша. Его били, а онъ только плакалъ и чувствовалъ боль. А били его слесаря здорово, хотя не больше прочихъ. Петрушка два раза пробовалъ бгать домой, но одинъ разъ поймалъ его самъ хозяинъ, а другой разъ сама матъ привезла его обратно. Разъ онъ также хотлъ утопиться, но его вытащили за волосы живого. Однако, черезъ нкоторое время кончилъ онъ свое ученье… Да и то плохо же! Онъ можетъ работать на заводахъ, съ машинами, со всми инструментами, по чертежу, когда ткнутъ ему въ носъ, что надо, но самостоятельно ничего не можетъ. Вотъ теперь онъ перессорился со всми заводами — и голодаетъ, а голодаетъ потому, что самъ отъ себя ничего не можетъ, замка не починитъ…

— Ты забгаешь впередъ, — замтила Надежда Николаевна.

— Ну, да, точно, впередъ… Такъ вотъ о бить-то. Вдругъ изъ эдакого ада онъ попалъ, лучше сказать, перелетлъ въ самый рай! Нежданно-негаданно дали ему въ руки счастье… Познакомился онъ случайно съ одними молодыми господами, и т взяли его на руки, т.-е. прямо на руки. И носились съ нимъ. Кормили его, поили, давали ему папиросы, одежду хорошую надавали ему, стали учить его грамот… Но такъ какъ у Петрушки ничего своего не было, то онъ ничмъ и не воспользовался, даже хуже… Бывало, придешь въ эту квартиру, а Петрушка развалился на диван и куритъ папиросу, плюетъ презрительно, спрашиваетъ, скоро-ли чай? Господа ухаживали за нимъ: рабочій, молъ, изъ народу… всю жизнь, молъ, былъ битъ… Ничмъ бы заставить его учиться, а его носили только на рукахъ, какъ куклу, хохотали каждому его слову, которое онъ выворотитъ. Замсто того, чтобы заставить его работать надъ собой, ему говорятъ, что онъ — несчастный, обсчитываемый, мучающійся для другихъ. Петрушка намоталъ это себ на усъ, какъ ни глупъ. Даже этимъ господамъ сталъ говорить, что вы, молъ, бары! Вамъ бы только здить по ше насъ, несчастныхъ рабочихъ!… Вотъ только что понялъ Петрушка! Бывало, тамъ и хочется дать ему хорошую затрещину. Главное, онъ сталъ жалть себя, а это нтъ ничего хуже для нашего брата, сейчасъ же ослабетъ. Такъ и Петрушка. Сталъ себя жалть, винилъ во всемъ другихъ, считалъ себя самымъ несчастнымъ человкомъ на всемъ свт и ничего не длалъ. Грамот онъ, правда, выучился… да плохо же! Бывало, только и длаетъ, что валяется на диван и плюетъ на коверъ. Сталъ онъ страсть какъ нахаленъ. Бывало, придетъ и прямо требуетъ денегъ или велитъ вести его пообдать въ кухмистерскую. Господа сначала поблажали, а потомъ стали избгать его. Впрочемъ, скоро они какъ-то и разъхались вс, и остался вдругъ Петрушка безо всего, съ одною азбукой да со словами, которыхъ не понималъ. Ты замть это, былъ онъ въ раю и вдругъ опять слетлъ внизъ. Когда разъхались господа, Петрушка долженъ былъ опять голодать, пошелъ на заводъ, принялся работать и, однимъ словомъ, изъ рая, гд его носили на рукахъ, вдругъ опять въ самую глубь, вонъ куда сверзился. Потому что онъ попалъ опять къ битью. Били его теперь вотъ по какому случаю. Когда онъ тутъ очутился среди товарищей рабочихъ, то смотрлъ на нихъ ужь свысока, презрительно, считая себя ученымъ. Съ перваго же дня началъ палить въ нихъ иностранными словами, укорялъ ихъ невжествомъ, училъ ихъ, перевирая все, что слыхалъ. Рабочіе, конечно, смются. А Вороновъ обижался, ругалъ дураковъ, которые глупы и не обращаютъ на него вниманія. Такъ вотъ иной рабочій слушаетъ-слушаетъ, да и давай его лупить, а въ драк Петрушка по слабости здоровья всегда уступалъ, потому что, какъ колотили его всю жизнь, то онъ весь насквозь пробитъ и продырявленъ. У него и теперь на голов нкоторые рубцы — это еще отъ его стараго хозяина, отъ слесаря. Спина у него также попорчена. Постоянно жалуется на головную боль… Ему только тридцать лтъ, а онъ, самъ видишь, какъ старикъ…

— Ты забылъ еще одинъ случай, — вставила Надежда Николаевна, хорошо знавшая вс обстоятельства Воронова.

— Да, точно, забылъ… Съ нимъ еще произошелъ одинъ случай. Попалъ онъ въ руки къ одному барину, къ тому самому, который часто бываетъ у меня, ты его видалъ не одинъ разъ, — Колосовъ. Человкъ суровый, серьезный. Петруша однажды самъ попросилъ его заняться съ нимъ… должно быть, находятъ же на него такія минуты, когда онъ самъ видитъ, какъ пустъ внутри. Попросилъ онъ Колосова и тотъ согласился заняться. Но, вмсто того, чтобы исподволь, полегоньку забирать его въ руки, онъ сразу, съ первыхъ же уроковъ, огорошилъ… „Вы ничего не знаете!…“ „Вы говорите глупости!…“ „Вамъ нужно работать, чтобы чему нибудь выучиться!…“ „Это неправда! Не говорите словъ, которыхъ не понимаете!…“ „У васъ нтъ никакихъ мыслей, кром животныхъ!…“ Вотъ какъ принялся сразу за него Колосовъ. Это все при мн было… Ну, думаю, ничего хорошаго для Петруши не будетъ… его надо бы прежде погладить, тихонько подкрасться къ нему, тихонько взять его въ руки, да уже тогда и нассть на него, чтобы ему дохнуть нельзя было зря. А Колосовъ сразу сталъ рзать его на каждомъ шагу, кромсать его на куски, билъ его сверху, снизу, съ боковъ, и Петрушка мой окончательно поглуплъ и потерялъ всякій смыслъ. Я сразу увидалъ, что для Петрушки пользы отъ этого не будетъ: очень ужь круто. И дйствительно, Колосовъ скоро отказался заниматься… „Этотъ Вороновъ, говоритъ, глупъ, какъ пятьсотъ свиней“. Да и самъ Петрушка радъ былъ оставить эти занятія, которыя мучили его не знаю какъ. Такъ и остался онъ тупой…. Да и нельзя иначе: то его бьютъ, то носятъ на рукахъ, то опять онъ униженъ, раздавленъ. Такъ и остался онъ ни съ чмъ. Надо теб сказать, живетъ онъ тутъ въ город бда какъ скверно. Со всми товарищами рабочими онъ нигд не можетъ ужиться, не уважаютъ его за его глупое самохвальство, смются, хозяева также избгаютъ его неуживчивости, онъ то и дло сидитъ безъ дла. Но и у него бываютъ минуты, когда онъ всею душой понимаетъ, какъ подшутила надъ нимъ судьба, какъ его искромсали, какая онъ игрушка… Я теб прочитаю его одно письмо къ матери. Это письмо осталось у меня по такому случаю, что разъ онъ пришелъ ко мн попросить денегъ на марку, а Надя дала ему больше, чмъ на марку… и письмо оказалось ненужнымъ, потому что онъ написалъ сейчасъ же новое письмо, уже „со вложеніемъ“.

омичъ порылся между книгами и газетами, досталъ грязный листокъ бумаги съ нсколькими строками и прочиталъ его:

„Милая маменька, видно, я несчастный на всю жизнь останусь, оттого мн нтъ нигд счастія, а я ужь боленъ сильно… Часто мн вамъ даже копйки взять не откуда, а самъ знаю, какъ вы бдуете тамъ… У меня работы нтъ, голодаю, рубашка всего одна осталась, и ежели очень грязная, я самъ возьму ее, да мою, сушу и опять надваю, а пока хожу въ пальт… Подштанниковъ у меня двое, да чуть живутъ. Однако, я надюсь вскорости вамъ послать два рубля. Очень мн чижело, маменька!“

— Вотъ видишь, какъ у него все тутъ хорошо, просто, — продолжалъ омичъ. — Онъ мучится, что не можетъ достать два рубля старух, которая стъ лукъ. Куда вс и слова иностранныя двались! Ему тутъ и въ голову же придетъ сказать, что у него, напримръ, меланхолическіе подштанники. Вмсто этого онъ прямо плачетъ слезами: „мн, маменька, чижело!…“ А ты его хотлъ, Миша, побить. Замть, онъ очень честный. Разъ онъ у меня пропилъ тиски, такъ на другой день, какъ только очухался, снялъ съ себя все дочиста и выкупилъ… Можетъ быть, изъ него и вышло бы что-нибудь, ежели бы попалъ въ руки. И не глупый онъ, а только вымотанъ, заигранъ.

омичъ увлекся и разсянно ходилъ по комнат (обдъ давно кончился), не замчая, какое странное дйствіе произвелъ его разсказъ на Михайлу. Надежда Николаевна замтила, но не понимала причины необычайнаго волненія Михайлы.

— Главная бда, несчастіе, горе нашего брата въ томъ, что мысли нтъ… именно той главной мысли, которая бы показала намъ, что длать, куда идти, какъ жить. Нельзя, требовать, чтобы простой человкъ былъ ученый, но онъ долженъ жить по своему, а не по приказу, и знать, въ какую точку бить для поправленія бдовой своей жизни. Нечего разсчитывать на чужія головы, потому что отъ этого только будетъ игрушкой, куклой. А съ куклой извстно какъ поступаютъ: какъ она безсмысленна, молчитъ, то иногда ее сажаютъ на почетное мсто, кладутъ передъ ней пирогъ и конфекты, иногда же бросаютъ ее въ темный уголъ и забываютъ о ней надолго, а иногда скутъ!

омичъ, кажется, еще хотлъ продолжать говорить, но въ это время онъ обратилъ вниманіе на Михайлу. Послдній мучительно волновался; онъ то вставалъ съ мста, то садился. Поблднвшій до губъ, онъ вдругъ вскричалъ:

— А вдь вы не знаете, кто я такой!

омичъ и Надежда Николаевна съ удивленіемъ переглянулись.

— Кто же ты? — спросилъ омичъ.

— Вдь я сидлъ въ острог! Чуть бы еще, негодяй бы вышелъ!

Михайло судорожно выговорилъ это, какъ будто плакалъ навзрыдъ, но на лиц его отражалось только негодованіе.