Чтение онлайн

Вставая рано утромъ, Михайло спрашивалъ, что длать, и слушалъ каждое слово омича, безусловно точно выполняя каждое его приказаніе. Работалъ онъ, не вставая, учился слесарнымъ пріемамъ, забывая объ усталости, и прикажи ему омичъ работать по двадцати часовъ въ сутки, онъ покорно выполнилъ бы это требованіе.

Секретъ свой онъ забылъ. Имъ овладла другая мысль, осуществить которую онъ считалъ себя безсильнымъ. Самоуниженіе у него доходило до крайности. Иногда, будучи не въ состояніи овладть какимъ-нибудь пріемомъ такъ быстро, какъ бы онъ того желалъ, онъ съ бшенствомъ вскрикивалъ:

— Да гд же такому дереву понять?

А раньше его отношеніе въ себ было какъ разъ обратное. Встрчаясь съ людьми, въ деревн или въ город, онъ относился въ нимъ съ злобнымъ пренебреженіемъ и пользовался ими только затмъ, чтобы сказать себ: «Вотъ такъ я не буду жить, какъ этотъ дуракъ!» Но каждый шагъ омича вызывалъ въ немъ чувство безусловнаго уваженія, и онъ желалъ только одного: походить на омича.

Чувство это сначала было мучительно, потому что Михайло не надялся добиться того, что добылъ въ жизни омичъ. Но съ теченіемъ времени Михайло оправился. Понемногу онъ ближе узнавалъ омича, поспшалъ слушать отрывки изъ его богатой жизни, имъ самимъ разсказываемые при удобныхъ случаяхъ. Эти отрывки убдили Михайлу, что и ему можно еще пробиться къ свту. А когда передъ нимъ вставала вся жизнь омича, то онъ сильно воодушевлялся, имя передъ глазами примръ безпрерывной борьбы и побды.

Одно качество омича было дйствительно необыкновенно: это — рдкая способность все переносить добродушно или, пожалуй, безчувственно… и изъ всего на свт извлекать для себя пользу, чтобы поучиться чему-нибудь. Жизнь омича началась не лучше, не хуже жизни другихъ рабочихъ, но онъ умлъ извлекать пользу изъ самыхъ вредныхъ обстоятельствъ.

Отецъ его жилъ въ этомъ же город. Это былъ одинъ изъ тхъ мщанъ, которые почему-то обитаютъ на конц города, непремнно около оврага, въ домишк, задняя часть котораго обыкновенно виситъ надъ этимъ оврагомъ, готовая ежеминутно оторваться и полетть въ самую глубину его. Кром того, этотъ сортъ людей обыкновенно пропитывается боле или мене неожиданными промыслами, врод ловли и обученія чижей, собиранія бутылокъ и пр. Чаще же всего этотъ овражный народъ занимается вразъ всми ремеслами, какія только по обстоятельствамъ возможны; въ одно время ловятъ чижей, въ другое собираютъ щавель (по копйк пучокъ) а то починиваютъ сапоги, отъ которыхъ одни носки остались И носятъ эти околоовражные углы всегда боле или мене замысловатыя названія: «Антошкина слободка», «Козлиха», «Прыщи».

Здсь разговоръ идетъ именно о Прыщахъ, гд обиталъ отецъ омича, старикъ Тороповъ, занимаясь ловлей раковъ, плетеніемъ лукошекъ и другими ремеслами, принуждавшими его надолго иногда покидать свой домишко и своего Алешку. Послдній такъ и выросъ на улиц, выросъ какъ-то самъ, какъ единственный стебель овса среди крапивы. Кажется, мудрено было извлечь пользу изъ такого житья. Но омичъ уже и въ этотъ ранній возрастъ инстинктивно продирался сквозь чащу къ свту. Ршительно предоставленный самому себ, онъ въ этотъ періодъ выучился грамот, беря шутовскіе уроки у своихъ уличныхъ товарищей, ходившихъ въ школу. Кром того, онъ въ совершенств позналъ вс виды промысловъ, которыми пробавлялся отецъ. Отецъ умеръ, когда Алешк было лтъ двнадцать, окончательно предоставивъ сына на волю Божію. омичъ остался круглымъ сиротой. Имущество отца и его самого общество взяло подъ опеку, но опекать было буквально некого и нечего: домишко уже наполовину вислъ надъ оврагомъ, а двнадцатилтній омичъ самъ о себ позаботился.

Жилъ онъ по разнымъ людямъ, переходя отъ одного хозяина къ другому, побывалъ у сапожниковъ, у булочниковъ, у портныхъ, у кузнецовъ и слесарей и везд его основательно учили (били); когда его сильно учили въ одномъ мст, такъ что длалось не втерпежъ, онъ переходилъ на другое. это было самое тошное время въ жизни омича. Даже онъ самъ съ негодованіемъ отзывался объ этомъ період. «Бывало, хозяинъ возьметъ меня за ноги, да и спуститъ изъ окна внизъ головой… конечно, невжество одно!» Учили его на разные ладьи сообразно ремеслу учителя: сапожникъ училъ его колодкой, булочникъ — скалкой, портной — ножницами, а кузнецъ — шкворнемъ, но омичъ оставался живъ. Мало того, онъ все-таки воспользовался и этою эпохой, хотя не такъ, какъ бы желалъ; онъ быстро выучивался всмъ тмъ ремесламъ, которымъ его учили, выучивался тайно, урывками и неожиданно для учителя; и теперь едва-ли есть ремесло, передъ которымъ омичъ сталъ бы втупикъ. Онъ можетъ состряпать себ обдъ, починить сапоги, сколотить стулъ, сшить панталоны. Но всего лучше онъ выучился слесарному мастерству, потому что прожилъ у слесаря больше году. Этотъ слесарь билъ его по большей части ладонью и только изрдка клещами, а, главное, добросовстно показывалъ тайны ремесла, изумляясь понятливости ученика, и въ хорошую минуту предсказывалъ, что онъ далеко пойдетъ, шельма! Постигнувъ въ совершенств слесарное ремесло, омичъ уже на шестнадцатомъ году въ состояніи былъ поступить въ мастерскую при желзной дорог.

Съ этого времени начинается его извстность между мастеровымъ людомъ города. Всегда веселый и радушный, онъ уже двадцати лтъ пользовался авторитетомъ среди товарищей. Водки онъ въ ротъ не бралъ, а каждую свободную минуту употреблялъ на то, чтобы поучиться. Онъ писалъ письма, подавалъ совты, объяснялся съ начальствомъ въ качеств представителя, и имя омича рабочіе произносили съ уваженіемъ. Онъ уже и въ это время былъ довольно начитанъ, но все таки ему невозможно было употреблять въ день боле получаса на чтеніе, такъ что, въ конц-концовъ, отъ постояннаго урзыванія отдыха онъ ослаблъ; здоровье его пропадало, улыбка исчезала съ его добродушнаго лица…

Къ счастію, онъ въ это время попалъ въ острогъ. Разныя же бываютъ понятія о счастіи! омичъ самъ говорилъ, что это для него было на руку, этотъ острогъ-то, и ему нельзя не врить. Посадили его вотъ за что. На завод, гд онъ въ это время работалъ, случилась стачка, продолжавшаяся цлую недлю. Стачку прекратили, рабочихъ согнали на работу, а зачинщиковъ взяли. Въ числ ихъ взяли и омича, не сомнваясь въ его зловредномъ вліяніи на рабочихъ. Онъ могъ бы уничтожить это недоразумніе, потому что весь его вредъ заключался въ стремленіи поучиться, но онъ этого не сдлалъ, довольно равнодушный ко всякимъ страданіямъ; ему во время сиднія лнь было даже спросить, за что его держатъ? Эта нелпость объяснялась просто тмъ, что онъ весь ушелъ въ одно желаніе — учиться.

Съ этой стороны острогъ привелъ его въ восхищеніе. «Товарищи предлагали мн разныя дла… ну, нтъ, говорю, братцы, мн надо пользоваться свободнымъ временемъ и учиться. Что же мн, въ самомъ дл? Квартира готовая, столъ, одежда — все казенное, вотъ я и давай читать, радъ былъ. Потому что такой свободы у меня не было и не будетъ, какъ въ острог… Много я тутъ сдлалъ хорошаго!» омичъ пріятно вспоминалъ это время. Сидлъ онъ въ этомъ радостномъ мст около года, кончилъ ариметику, геометрію, прочиталъ множество книгъ, выучился понимать толкъ въ литератур, съ какимъ-то инстинктомъ дикаря чуя, что хорошо. Прошелъ онъ и грамматику, хотлъ даже попробовать нмецкій языкъ, но всякій языкъ почему-то плохо давался ему. Даже по-русски вполн правильно писать не выучился, — эта хитрость, къ его удивленію, не давалась, да и шабашъ. Разговорный языкъ также навсегда у него остался простонароднымъ, и теперь, во время жаркаго спора, онъ иногда загнетъ такую корягу, что самъ сконфузится и забудетъ споръ.

Когда омичъ вышелъ изъ пріятнаго мста на улицу, онъ былъ немного блденъ, немного обрюзгъ, но здоровъ и веселъ. Онъ поступилъ опять на заводъ, но случился новый неожиданный переворотъ въ его жизни. Одно недоразумніе влечетъ за собою другое. Разъ побывавъ въ счастливомъ мст, омичъ навсегда уже остался въ подозрніи и, проживъ два мсяца на завод, онъ, на основаніи только одного того, что сидлъ въ счастливомъ мст, былъ взятъ и отвезенъ на край свта, въ сверный городишко, чортъ знаетъ куда. Вышло это неожиданно и произвело на товарищей омича сильное впечатлніе.

— Ну, теперь омичу капутъ!

— Теперь омичъ — шабашъ!

— Пр-ропалъ!

— Теперь омичъ, прямо можно сказать, былъ человкъ — и нту его!

Это мрачное заключеніе должно бы было, повидимому, вполн оправдаться. На полсотни мщанъ въ этомъ невроятномъ городишк, гд не было ни заводовъ, ни промысловъ, приходилось всего-на-всего два умирающихъ мерина, пять коровъ, нсколько куръ, одинъ птухъ и, должно быть, одинъ цлковый. Такимъ образомъ, самое вроятное предположеніе о попавшемъ сюда человк — именно то самое, которое сдлали товарищи омича. Но омичъ не потерялся. «Спервоначалу было мн, конечно, дурно, а посл хорошо… Починивалъ я ружья охотникамъ въ окрестностяхъ, зарабатывалъ этимъ рублей шесть въ мсяцъ, да товарищи иной разъ немного пришлютъ — ничего, жилъ», — разсказывалъ объ этомъ времени омичъ. Здсь онъ прошелъ географію и принялся за алгебру и физику, пользуясь свободнымъ временемъ.

Но омичъ съ полнымъ правомъ, даже съ обыкновенной человческой точки зрнія, могъ вспоминать хорошо этотъ миическій городишко: здсь онъ познакомился съ Надеждой Николаевной. омичъ никогда ни однимъ словомъ не проговаривался, какъ сошлись они — рабочій и барышня. Съ инстинктомъ уже развитого человка, онъ не прикасался къ счастію, боялся опошлить его словами, которыми, къ тому же, онъ плохо владлъ.

Пріхала Надежда Николаевна позже омича въ городишко и поразила его своимъ отчаяннымъ видомъ. Полная апатіи, совершенно больная во всхъ отношеніяхъ — вотъ то состояніе, изъ котораго она не выходила. Цлый день она сидла въ комнат у себя, курила папиросы и кашляла; шагала изъ одного угла до другого и курила папиросы. Никакого дла. Въ прошедшемъ что-то смутное и мучительное; въ будущемъ какая-то неопредленная пропасть и ни одной надежды. Однимъ словомъ, барышня была разбита вдребезги и представляла собою тнь.