Чтение онлайн

— За что ты сидлъ?

— Сжульничалъ!

Надежда Николаевна съ испугомъ смотрла на Михайлу, а омичъ нахмурилъ брови, и оба такъ растерялись, что не могли произнести слова.

Но Михайло не далъ имъ опамятоваться и разсказалъ тотъ мелкій, хотя темный случай изъ своей жизни, который чуть было не погубилъ его. Разсказалъ онъ рзко, коротко и съ обычными дикими выраженіями, какъ бы намренно усиливая бичующими словами смыслъ дла.

— Вотъ какой я подлый былъ! — кончилъ свой разсказъ Михайло и перевелъ духъ.

омичъ и Надежда Николаевна молчали. Михайло смотрлъ уже твердо, но подозрительно.

— Но вы не думайте ничего… Я былъ… а теперь подлость прошла. И я сказалъ оттого, чтобы вы не думали, что… ежели бы скрылъ отъ васъ ту пакость… Когда вы заговорили объ игрушк, то я ршился…

— Да, много темнаго бываетъ съ нашимъ братомъ, — возразилъ омичъ растерянно и задумчиво.

— Но вы не думайте обо мн худого… Я не тотъ теперь.

Выговоривъ это сквозь зубы, Михайло уже гордо посмотрлъ на омича, и во взгляд виднлась явная угроза: „Берегись заподозрить меня въ чемъ-нибудь!“… Но согласіе было уже разстроено на этотъ день. Вс чувствовали какую-то натянутость и поторопились разойтись въ разные углы.

Михайло ршился-было работать за станкомъ насильно, но, видно, взрывъ раскаянія и самобичеванія дорого ему стоилъ; онъ безсильно выпустилъ изъ рукъ работу.

Впрочемъ, черезъ нсколько дней Михайло возстановилъ дружескія отношенія. Вышло такъ, что омичъ въ этотъ день въ первый разъ за два мсяца предложилъ ему деньги, какъ стоимость его труда, тмъ боле, что Михайло уже многое длалъ самостоятельно. Но, выслушавъ предложеніе, Михайло бросилъ презрительный взглядъ на деньги, лежавшія на ладони омича.

— Нтъ, это вы покуда оставьте! — сказалъ онъ рзко.

— Да ты что, чудакъ? — воскликнулъ омичъ.

— Рано еще… надо поучиться.

— Вотъ чудакъ! Значитъ, не рано, если я теб предлагаю!

— Это ваше дло. Но только вы, пожалуйста, подальше отойдите съ вашими деньгами.

— Но ты, по крайней мр, дерзостей не говори!

омичъ обидлся и разгорячился, а Михайло прямо озлился и съ пламенною ненавистью глядлъ на деньги, лежавшія уже на станк. На доводы омича онъ отвчалъ дерзостями и дикими словами, ни въ чемъ неумренными. Въ конц концовъ, они оба начали буквально ругаться. Поднялся страшный шумъ въ мастерской. омичъ растерянно бралъ въ руки и опять швырялъ разныя вещи, вовсе ему ненужныя, и въ страшномъ возбужденіи ходилъ по мастерской, какъ будто что-то отыскивая, а Михайло ушелъ въ дальній уголъ комнаты и оттуда сверкалъ глазами. Наконецъ, пріотворилась дверь, и Надежда Николаевна вопросительно посмотрла на обоихъ. Это сразу привело въ память омича; онъ внезапно слъ на стулъ, хлопнулъ себя по ногамъ и расхохотался.

— Чуть въ драку не вступили!… Ну, однако, ты, Миша, настоящій ежъ! Теб слово, а ты сейчасъ ужь колючки свои растопыришь… Эдакъ, братъ, невозможно!

омичъ разсказалъ Надежд Николаевн, изъ-за чего собственно они начали шумть.

Но Михайло продолжалъ стоять въ углу, попрежнему, вооруженный злобными взглядами. Только Надежда Николаевна успокоила его, сказавъ нсколько ласковыхъ словъ.

Съ той поры натянутость между ними прекратилась.

Съ этого же времени начинается его открытое ученіе. Онъ понялъ, что ему надо много учиться. Это ршеніе его сейчасъ перешло въ неудержимое желаніе, какъ всегда. Ночныя свои упражненія онъ до сихъ поръ скрывалъ, но теперь какъ то сразу ршилъ, какъ это глупо, и сказалъ своимъ друзьямъ, что ему непремнно надо учиться, для чего просилъ омича свести его къ тому суровому барину, Колосову. омичъ изъявилъ полнйшее удовольствіе, только удивился, почему непремнно къ Колосову? Не испугается-ли Михайло его суровости? „Если онъ даже бить меня будетъ, я все-таки буду слушаться его!“ — пояснилъ Михайло энергично.

На другой день посл этого разговора омичъ свелъ его къ Колосову, который согласился. Кром того, Надежда Николаевна предложила еще свои услуги.

Михайло началъ заниматься, не отлагая времени. День онъ работалъ въ мастерской, а вечеромъ бжалъ къ Колосову и слушалъ его урокъ. Занимался онъ не то, что съ энтузіазмомъ, а съ какимъ-то остервенніемъ, и ужь не учителю пришлось погонять его, а наоборотъ. Въ этомъ онъ, впрочемъ, обнаружилъ общедеревенскую алчность, направивъ ее только въ другую сторону. Лично ему принадлежало неудержимое желаніе рости.

Это желаніе было до того исключительное, что изъ-за него онъ все забылъ. У него оставались въ деревн родня, друзья, невста, — онъ ихъ всхъ забылъ, какъ будто былъ безродный. Онъ жилъ въ большомъ город, кругомъ него жили тысячи людей, — онъ ихъ не видлъ, слпой ко всему, что не касалось образованія его. Какъ прежде онъ убжалъ изъ деревни, все бросилъ, всю деревню забылъ, думая лишь о томъ, чтобы обогатиться, такъ теперь онъ не думалъ ни о чемъ, кром лишь уроковъ.

Ему хотлось какъ можно больше узнать, и онъ боялся, что не успетъ всего сдлать. Ему и теперь приходилъ въ голову вопросъ: „А что бы со мной было, если бы я не попалъ сюда?“ Онъ не сомнвался, что было бы скверно. Иногда ему приходили также въ голову разные вопросы: „А что, если Колосовъ умретъ?… Или омичъ куда-нибудь удетъ?… Что тогда съ нимъ будетъ?“ Онъ боялся этого, потому что отлично понялъ; что ихнему брату образованіе достается совершенно случайно, и кому выпадетъ такой случай, тотъ долженъ ухватиться за него руками и ногами.

Паша шла въ городъ подъ вліяніемъ смутнаго ожиданія накого-то счастья. Она прожила всю жизнь свою (боле двадцати лтъ) въ деревн, а въ послдніе годы побывала во многихъ мстахъ, исполняя обязанности горничной и кухарки у писарей, у деревенскихъ купцовъ, у священниковъ, но ей ни разу не приходилось бывать въ город. Отправилась она на удачу, съ инстинктомъ перелетной птицы. Когда везшій ее мужикъ, нанятый по пути за семь гривенъ, спустилъ ее съ телги при възд въ городъ, она пошла, сама не зная куда. Ни одной души знакомой не было у нея здсь, на этихъ широкихъ, людныхъ улицахъ, въ этихъ большихъ каменныхъ домахъ, если не считать жениха, о которомъ она нсколько лтъ не слыхала, хотя, по ея предположенію, онъ здсь живетъ. Тмъ не мене, шла она довольно спокойно и довольно глупо, какъ будто у ней здсь былъ домъ, куда она войдетъ, разднется и сядетъ. Ходила-ходила она такимъ образомъ съ узломъ и вдругъ ршилась зайти въ первый попавшійся домъ.

Судьба иногда сжаливается надъ такою простотой. Часто мстные жители сбиваются съ ногъ, ища «мстовъ», и не находятъ, а придетъ ротозй, попадетъ въ самое настоящее мсто и сядетъ, не подозрвая, что изъ-за этого мста десятки людей вступили бы въ драку. Когда, по приход на дворъ неизвстнаго дома, она спросила неизвстнаго человка о мст, ей сейчасъ-же указали дверь, куда надо войти и гд требуется прислуга. И едва Паша вошла въ квартиру, сказала нсколько словъ, обнаруживъ свой наивный видъ, какъ уже нанялась. Ей сейчасъ-же показали кухню, гд она преспокойно раздлась, пригладила волосы, смахнула ладонью пыль съ лица, положила узелъ на собственную кровать и просто спросила, что длать теперь?

Барыня, обрадованная такою глупостью, велла пока отдохнуть, а сама пошла къ мужу и съ нескрываемымъ удовольствіемъ объявила, что наняла двушку… «вроятно, откуда-нибудь прямо изъ густого лса». Баринъ также выразилъ удовольствіе и замтилъ, что «этакія-то, изъ лсу прямо, лучше, по крайней мр, честне». Но уже съ слдующаго дня Паша узнала, что если глупость и нравится господамъ, то не надолго. Съ слдующаго же дня двушка, не знавшая городскихъ обычаевъ, начала получать внезапныя острастки: «не такъ! не то! не туда!…» Сначала барыня говорила это мягко, съ улыбкой, но потомъ строже, потомъ съ нкоторымъ повышеніемъ въ голос; наконецъ, гнвно: «Какъ ты глупа, Прасковья!» Потомъ уже начались окрики: «Куда ты?…» «Да разв это…?» «Да что ты длаешь?…» Сообразно съ этимъ и Паша сначала выслушивала замчанія спокойно, потомъ съ нкоторымъ вниманіемъ, но все еще не прибавляя шагу, потомъ ускорила свою походку, наконецъ, принялась бгать, т.-е. соваться, какъ угорлая. Бдная двушка до сихъ поръ привыкла только къ тяжелой, но грубой работ — перенести съ задняго двора въ избу теленка, вынести изъ избы на дворъ лохань съ помоями пуда въ три и проч.

Къ ея несчастію, она попала къ такимъ господамъ, которые получали мало, а жить хотли широко. Больше одной прислуги они не могли держать, но требовали, чтобы въ одной ея особ совмщалось сразу нсколько человкъ: во-первыхъ, кухарка, а во-вторыхъ, горничная, въ-третьихъ, нянька, въ-четвертыхъ, лакей. Двушка все должна была длать, у нея не было ни одной минуты, когда бы она оставалась спокойною. Едва она приставитъ на плиту кастрюлю, какъ должна набивать папиросы, а не успетъ кончить съ папиросами, какъ барын нужно вычистить ботинки и т. д. Ежеминутно обремененная десяткомъ порученій и требованій, она ни одного изъ нихъ хорошо не исполняла, за что ей говорили, что она глупа, какъ оселъ; сразу заваленная нсколькими длами, она по необходимости каждое изъ нихъ выполняла медленно, почему ей то и дло говорили, что она движется, какъ слонъ. Но на самомъ дд Паша бгала со всхъ ногъ, натыкалась на двери, летала съ лстницъ, во весь духъ мчалась по улиц или кружилась около плиты съ раскаленнымъ лицомъ. Даже и вечеромъ не было покоя. Господа уходили въ гости, а дтей оставляли на ея руки, причемъ она должна была вести ихъ гулять. А на прогулк они не давали ей вздохнуть; не успетъ она отвернуться, какъ одинъ изъ нихъ уже схватилъ навозную щепку и взялъ въ ротъ, чтобы състь, и не успетъ она вынуть изо рта этого ребенка щепку, какъ другой уже засматриваетъ въ канаву, наполненную водой, съ очевиднымъ намреніемъ нырнуть туда, а пока она оттаскиваетъ отъ канавы этого сорви-голову, какъ позади ея раздается раздирающій душу крикъ.