Чтение онлайн

Преимущества, с которыми он вступал в игру, были очевидны. Во-первых, ясность ситуации, наличие четкого пошагового плана с конкретными целями на каждом этапе. Стратегическое преимущество. Во-вторых, социальное положение Буриди: достойная работа, надежное будущее; квартира, которую уже любезно освободила одна вторая родителей, умерев от сердечного приступа, а то, что мать пока жива, так ведь и ей недолго осталось. Социальное положение, надежность несущих конструкций были крайне важны в то время, когда советский мир трещал, осыпался и грозился рухнуть, оставив после себя только облако пыли (хотя до этого оставалось еще шесть лет). Буриди все понимал и делал ставку на таких же — тех, кто понимает.

Такой же понимающей оказалась Варвара — исполнительница ролей, выполнительница функций. Это была тихая спокойная девушка, прямые волосы цвета новой, чистой автомобильной шины, острые ключицы под тонкой, как ткань палатки, гладкой кожей. Варвара родила ему сына.

У его сослуживца ничего не получилось. За три недели до дембеля пришло письмо от сестры. Рассказывала, что автобус наехал на его жену и коляску с ребенком. Сослуживец той же ночью повесился на ремне, выданном вместе с формой.

У него не получилось, а у Буриди получилось. И получится еще много чего, был он уверен. Когда Варвара родила, Буриди стал абсолютным, концентрированным счастьем. Взял срочный отпуск, приехал на выписку и две недели не вспоминал о работе. Сказал жене: «Проси что хочешь. Все дам». Она попросила поездку: «Куда угодно, где поромантичней. И чтобы тепло. Может быть, в Италию?» Он не стал торговаться, и когда сыну исполнился год, они семьей полетели в Рим. И Буриди, и Варваре казалось, что дальше будет только лучше, что взлетает не самолет, а космическая ракета, которая унесет их в другой, бесконечно счастливый мир.

Но спустя годы Варвара превратилась в тихую нервную женщину со сглаженными углами, сточенными костями, кожей-гармошкой и вечным псориазом на фоне стресса. Смотреть на нее без отвращения Буриди не мог, но дело было даже не во внешности. А в сыне, которого она ему родила.

Ничего хорошего Ларе по поводу работы не ответили.

В деревне все было проще. Появилось рабочее место в магазине — идешь. Понадобился сторож в коровник — ага, прошлый помер или спился и не але. Город жил по другим законам. Нужно было просить, звонить, искать, знакомиться. Нужно было много разговаривать, что Лару отдельно выбешивало. Стараться себя продать.

По словам Юли, ее Руслан сказал, что Лара не подходит совсем, и дело не в том, что сейчас нет вакансий, так что лучше закрыть тему. Юля, конечно, сама все решила, и сама запретила Русу брать Лару, но та об этом не знала. Лара еще перекинулась парой слов с соседями, поспрашивала, есть ли у кого что, может, через знакомых, что угодно, ну только что-нибудь нормальное, конечно, хотя если нормального нет, то на первое время ладно, но вообще я способная, знаете ли. Соседка этажом ниже странно смотрела сквозь толстые, почти что бронированные стекла очков в леопардовой оправе, поворачивалась боком, выворачивала шею, короче, пародировала старую курицу и мямлила:

— А я думала, вы уже работаете… Разве нет?..

— Нет, не работаю, — отвечала Лара. — С чего вы взяли?

— Я не знаю… А вы разве не с Юлей?

— С Юлей, с Юлей. А что?

— А-а-а… И что, не хватает?

Лара не понимала, какая деменция напала на бабку, и уже собиралась заканчивать разговор.

— Ну, если будет что-то, позвоните, пожалуйста, ладно? Прямо в звонок можете.

— Ой, я даже не знаю. Ну я спрошу… А что вы умеете?

— Все, что надо, то и умею.

Глаза бабки, и так увеличенные стеклами, распахнулись как ворота. Через секунду она скрылась за дверью, обитой дерматином. Донесся глухой щелчок.

Вздохнув, Лара спустилась за сигаретами и молоком в магазинчик в соседнем доме. «Городские все-таки ебанутые, — решила она, — а в старости становятся вон что, совсем их не поймешь».

Хотела покурить на улице, но настроение было не то. Как обычно слегка прихрамывая, поднялась обратно, на свой (почти свой) третий и хлопнула дверью с дерматиновой обивкой, как бабка пятнадцать минут назад. Все начинало раздражать. И непонятки с работой, и заканчивающиеся деньги, и неясность с тем, что вообще делать, как быть. И еще Юля ходила по квартире со своей снисходительной улыбкой, все будет хорошо, милая, просто подожди немного, а я на работу. Лара от злости пнула Юлины кроссы, прошла в кухню, включила чайник и закурила.

Только Сава ее поддерживал.

Только он старался ее убедить в том, что все действительно будет хорошо. Объяснял про деньги, говорил, что поспрашивает, может, у кого из коллег что есть. Но только не в самом кафе, в самом кафе ничего нет, нет-нет-нет-нет. Саве она не нужна была на работе, он и подпускать ее не хотел, как-то она пришла в кафе, и ему пришлось стоять и разговаривать с ней весь обеденный перерыв, все двадцать минут, прислонившись спиной к стене, чтобы Лара не увидела приклеенное на этой стене объявление о том, что нужны официантки. Официантки, конечно, — официантов было уже завались, а мерзкобородые заплывшие мужики за жопу хотят лапать сладеньких девочек, а не мальчиков, сладенькие мальчики — это вам через три квартала восточнее, в полуподвал, вход с торца. Это было не то же самое, что у Юли, скорее Сава просто Лару оберегал.

Грязь, хамство, многослойный, всюду налипший на кухне жир, постоянные «метнись по-быстренькому» и «за что я плачу, сколько ждать еще», мерзкие потные ручонки оголтелых мужиков, что заскакивали на обед, а потом еще раз, после смены, перед тем как пойти домой к ненавистным женам. Нет, Сава не хотел такой работы своей подруге, своей, неловко сказать, возлюбленной.

И вот да, она злилась и злилась на все вокруг, и только Сава ее успокаивал и даже иногда радовал недорогими подарками. Спросил у парней-официантов, у большого повара-дагестанца, у охранника, вечно на расслабоне, потому что после трех лет работы коллектором смотреть за ресторанным залом несложно, — что дарить? И те вываливали охапками советы про побрякушки, букеты, конфеты, сумки на вещевом рынке по улице ниже. Но дельные советы были в основном от Инги. За несколько недель, откладывая чаевые и что-то с зарплаты, он накопил на цветочные «Кензо», которые купил по дешевке, кстати, на том же вещевом рынке. Потом были тени, в коих, по мнению выросшей в деревне Лары, было бесполезно много оттенков. У выросшей в деревне Лары теней хватало своих, естественных, внутри, снаружи и вокруг.

Зачем ей духи и тени — она из дома-то выходила только в магазин, — Сава не задумывался. Еще он ей подарил томик Пастернака, и его она действительно нет-нет да открывала, то от скуки, то просто так (то есть тоже от скуки). И даже продралась через болотистые толщи «Доктора Живаго», хотя мало что поняла. Но Савины жесты она оценила.

И в какой-то вечер, во многом тоже от скуки, она не дала Саве заснуть после смены, развернула его и без слов, не спрашивая, стянула с него, потом и с себя трусы. Он не понял, что на нее нашло, но понимания от него не требовалось. Главное — что поняла она.

Она удивилась, что с ним, давним другом детства, чуть ли не родственником, спать не так противно, как с остальными.

И только ее мать снова, как обычно, все портила. Со стороны туалета до Лары доносились хрипы и бульканье. Это губы матери, которые Лара смыла пару недель назад (как до этого — глаза), выбирались из унитаза и ползли, ползли, приближались к ней, возмущаясь и проклиная.

Шлюха.

Я всегда говорила, что вырастешь шлюсской.

Будешь подстилкой.

Ляжешь под первого встречного.