Чтение онлайн

Вы росли вместе?

Да-да.

Он с тобой уехал?

Нет, остался.

Вы любили друг друга?

Все было сложно, Даня, что ты хочешь, зачем тебе это?

Мне просто интересно, а почему он ушел?

Потому что мы с тобой ему были не нужны.

А кто кого бросил?

Я его.

Раньше ты говорила по-другому.

Не хотела тебя расстраивать.

А почему?

Он плохо с нами обращался.

И со мной?

Да.

Я совсем его не помню.

И не надо.

Он бил тебя?

Даня, я не хочу об этом, иди посмотри мультики.

Мне тринадцать, я не хочу мультики. Мне пятнадцать, я не хочу гулять. Мне семнадцать, я уже взрослый, я хочу знать все о своих родителях!

Даниил, не зли меня, мне неприятно, что ты расспрашиваешь об этом мерзотном человеке!

Я. Просто. Хочу. Знать. Тебе что, так трудно сказать?!

Марина жалела, что в попытке скрыть правду она не «убила» отца Дани. Убила бы сразу — и проблем было бы меньше. А сейчас поздно — откуда бы она могла узнать о его якобы смерти?

Конечно, она защищала Даню.

Конечно, она защищала себя.

Конечно, она знала, что стоит сделать все, чтобы не потревожить сон древнего одноглазого Лиха. Поскольку знала, что будет, если потревожить, — разрушится мир.

И пока Лихо медленно приподнимало единственное веко и выдыхало смрадные остатки последнего сна, Марина еще надеялась, что все образуется, что сын ничего не натворит, — хотя уже и земля дрожала, и от воды кругом несло ядом.

Сава помогал и когда Василиса Прокопьевна слегла. Она жила теперь на своей продавленной, провисающей, как гамак, кровати. Лара кормила ее, водила в сортир, медленно, держа под руку, иногда пробовала выгуливать хотя бы на веранду, но мать противилась, вырывалась, свежий воздух стал ее раздражать, и она лежала все дольше, все настойчивее, все окончательнее. Лара переворачивала ее каждые несколько часов, чтобы не образовывались пролежни: хотя бы раз ночью, всегда утром и дважды — вечером. Делала это молча, сжимая челюсти. Днем приходил Сава — отцовский участок с пасекой был через улицу. Василиса Прокопьевна иногда переворачивалась и сама. Впрочем, от пролежней это не избавляло. Чаще всего их удавалось поймать на этапе подозрительной розоватости, пресечь и даже отменить. Но рано или поздно созревали другие, и бывало, что кожная ткань, как надежды, умирала, и тело покрывалось желтоватыми волдырями, а затем в нем множились чернеющие в глубине воронки. Лара с Савой доставали привезенные из города лекарства и под материнское бульканье и хрипы обрабатывали пролежни раствором йода, обматывали части тела повязками.

Б комнате Василисы Прокопьевны было невыносимо, только приближающийся к тому свету и мог находиться в ней долго. Окна всегда были закрыты, шторы — задернуты, полки — занесены слоем вековой пыли, воздух — сперт, горяч и насыщен гнилью. Василиса Прокопьевна запрещала что-то менять. Да, временами она просыпалась, бодрствовала — тихо, не вставая. И запрещала что-то менять.

Василисе Прокопьевне с детства мать повторяла услышанное когда-то от священника: сны — это размышления Господа в голове спящего (это были одни из немногих умных слов, произнесенных ею за короткую жизнь). Потому Василиса Прокопьевна долгие, долгие месяцы спала, забываясь и оставляя позади, внизу привычный мир, не замечая за облаками огромные жилистые клешни. И даже улыбалась — и здесь, сквозь сон, и там, — и мы все, предвкушая, улыбались в ответ.

Но когда она бодрствовала, когда просыпалась и включалась в ненавистный ей мир, то была до крайности недовольна. Тем, что ее выдернули, что все еще не забрали. И вопила, и прогоняла всех, кто пытался нарушить комнатный порядок, который, как ей казалось, был тонко настроен на связь с лучшим миром. И в гробу она видала и смешные пролежни (хоть и было больно, ужасно больно), и плотную насыщенную вонь, и стекающие по дряблым ляжкам мочу и дерьмо. И Лару, что обмывала ее, приносила ей еду и вечно курила за дверью, которая от табачного запаха не спасала. И Саву, что старался быть чутким и добрым, разговаривал с ней и долго, дольше нужного сидел рядом с ее кроватью, с ободрением похлопывал по укутанным в покрывало отказывающим ногам.

За это Лара была Саве благодарна. Записала в мысленном блокноте, в строчке с его именем: «Молодец».

А что Ларина мать никогда нормальной матерью Ларе не была — он, конечно, знал. И, не будучи идиотом, о многом другом догадывался.

Однажды Сава слег сам.

Зависали в старом заброшенном черном домике, обросшем легендами, как его нижние доски — мхом. В деревне ходили байки, что домик принадлежит каким-то зэкам и пустует с тех пор, как их повязали, но освободить их должны вот-вот, они вернутся, как должны вернуться древние боги, и разозлятся, увидев разбитые окна, выпотрошенные шкафы, выломанные двери. Это «вот-вот» длилось уже много лет, и мало кто верил в призрачных зэков, но все понимали, что у домика, как и у всего, должен быть хозяин и однажды он придет. И знали, что время от времени заброшенный домик взимает дань. Повезет, если удастся откупиться малой кровью — например, из рассеченной в пьяной драке чьей-то губы. Но хватало этого не всегда.

В тот день уже все из компании старшаков разошлись, одни Лара с Савой остались. Приканчивали последний пивас на втором этаже, лежа на влажном матрасе, потемневшем за долгие годы. Сава сквозь дрожжевую пелену любовался Ларой (та делала вид, что не замечает). Она подошла к окну, наклонилась, рывком открыла заевшую раму. Ее шорты задрались. Она сказала:

— Ну? Пошли?

— Туда? В смысле, прямо из окна?

— А че нет-то? Тут хотя бы сухо, не по болоту, — и прыгнула.

Сава с мычанием поднялся, глянул на гору опустошенных пивных бутылок у стены и тоже подошел к окну. Лара ждала его внизу, дергано озиралась.

— Ну? Давай уже!

Сава думал бесконечные, тяжелые, как темнеющее небо, несколько секунд, выбирал, куда прыгнуть, прицеливался. Потом он вспоминал, как услышал шорох сзади, как обернулся и через вечерне-пивное марево увидел в мутном зеркале скалящегося старика с желтыми глазами, трясущего седой спутанной гривой. Как колошматило сердце, и Сава спрыгнул на полуприкрытый желтыми листьями заборный лист и не сразу понял, что сломал ногу. Как, ковыляя вслед за Ларой к их улице, обернулся, но никого не увидел и ничего не заметил, только иглами топорщилась трава и ветер будто бы влетал в окно второго этажа, словно заброшенный домик делал вдох.

В домик взрослые ходить запрещали (хоть и знали, что подростки их не слушаются), поэтому Никитычу Сава наплел, что споткнулся на дороге и свалился в овраг. Отец, конечно, все понял, но не расспрашивал. Просто сказал, что нужно ехать в больницу.

— Нет, — резко ответил Никитыч, когда Лара попросилась с ними, чтобы снова увидеть город. — Домой иди.

И они уехали, а Лара смотрела вслед, мечтая когда-нибудь так же уехать, только навсегда, оставив позади родную глушь с ее опасными домиками, сгоревшими фермами и ненавистными, ничего не понимающими взрослыми.

Прошло четыре с половиной месяца, пока Сава — перелом лодыжки со смещением — начал разрабатывать ногу и пытаться ходить.

Навещали ребята из общей компашки, чаще прочих заглядывал Костян, а еще чаще — Лара, которой без Савы было скучно, а с ним не то чтобы прямо весело, но все же сноснее и привычнее. Спокойнее.

Лара с удивлением подмечала, что Сава после перелома оживился и обрел интерес ко всему, будто научился дышать глубже, видеть дальше. Но не задавала вопросов, понимала, что это все от возможности не ходить в школу, не работать на отцовской пасеке и — чего греха таить, вот он, этот грешок, известен и виден — от частого присутствия Лары в его доме.

После лечения и снятия гипса осталась хромота. Менее выраженная, чем у Лары, не такая глубокая. И все же Сава с умилением думал, что хромота их роднит.

А Лара ее, конечно, ненавидела в себе. В нем она ее особо не замечала.

Потом пьяный друган спросил Никитыча:

— А помнишь с переломом-то? Бля буду, я сам чуть не обосрался, когда услышал, что вы в больничку уехали. Никто не знал из-за чего. Но вышло, что всего лишь нога.

— Не всего лишь, — огрызнулся Никитыч, наливая третью вечернюю рюмку привезенного ему из города армянского коньяка. — И да, помню. Не обязательно мне напоминать всю эту хрень.