Чтение онлайн

Компания раз на раз не приходилась, люди приходили разные. Первые лежали с отходняком, вторые бегали в полуподвальные ломбарды, пытаясь обменять на мелочь последний бабушкин антиквариат, третьих увозили лечиться родственники, четвертых арестовывали, пятых выносили вперед сапогами. Первые через сутки становились вторыми, третьи возвращались и превращались в первых, все в итоге заканчивали пятыми. Их было то двенадцать, то пятнадцать, кто-то исчезал, кто-то вливался, а в среднем собиралось по пять-семь.

Но в этот день были только Марк и Даша. С проколотым языком, бледная и красивая, она сидела на лестнице, расставив длинные ноги. Марк прислонился к решетчатой двери на крышу и на эти ноги залип. Ловил приход.

— Чума, — хрипнула Даша, безэмоционально, констатируя, будто увидела больного и определила диагноз.

Марк поддакнул.

— У тебя еще будет, если че?

— Ага. — Марк мысленно пошарил во внутреннем кармане куртки в поисках мятых купюр.

— Ну, значит, возьмем.

Он угукнул в ответ, а она прокашлялась.

— Прикольно, что родаки тебе дают. — Дашу начало отпускать быстрее. Ей было простительно, она сидела дольше. — Так любят тебя? — Мотнула скатавшимися недодредами, будто Хищник из фильма со Шварценеггером, который иногда ставили по субботам.

Марк пожал плечами.

— Или не знают на что?

— Да знают. — Марк вспомнил дребезжащеслезные глаза матери, когда она протягивала ему деньги на неделю, и когда протягивала еще, потому что он быстро все тратил: «Держи, держи, сынок. Я у папы еще возьму». — Знают.

— Лю-юбят. — Даша потянулась к нему, чтобы потрепать по голове, но потеряла равновесие, и рука опустилась Марку на надплечье. И крепко сжала его. — Наш богатенький мальчик. Наш Бурати-ино. А че мы не дали тебе такую кликуху?! Не хочешь? Буратино! — Оттолкнулась от него — отделилась, как ступень ракеты, — привалилась к стене и, путая слова, громко запела песню Тортиллы из старого фильма.

Под это мычание, становившееся все более монотонным, Марку привиделись его родители.

Мать.

Последние недели ходила с красными глазами, будто это в ее венах шпарило разбодяженное месиво, а не в его. Долго старалась на него не смотреть, а теперь поглядывала из-за угла — из коридора у кухни, когда он шарил в холодильнике (а есть шел к себе, и тарелки с кружками копились у него в комнате золотыми горами, как в пещере дракона, — хотя ел он все реже и реже и покидал свою комнату все реже и реже); из коридора у гостиной, когда он лежал перед телевизором; из гостиной, когда он в прихожей надевал, не расшнуровывая, кроссы; из окна их квартиры, когда он выходил из дома, огибал детскую площадку и исчезал в большой, как ворота в ад, арке. Он чувствовал ее взгляд, знал, что она смотрит и пытается насмотреться, понимает, что любой раз может стать последним.

Нельзя сказать, что Варвара просто вот так взяла и смирилась. Нет. Она смирялась медленно, тяжело, рывками, то есть поэтапно. Сначала она, наивная, конечно, ничего не знала, и мир ее был не идеален, не чрезмерно добр, но все же весьма сносен, а по праздникам — даже приятен. Она видела, что мальчик ее — двадцатилетняя шпала — часто, чуть ли не постоянно болеет, просила его сходить к терапевту, готовила супчики, заваривала чаи, стояла с подносом, робко стучась в дверь, нынче всегда закрытую с той стороны на ключ. Потом поняла, что дело в нервах: раздражительность, потеря аппетита, бледность, слезящиеся глаза. Она слышала про такое: талантливые люди бывают очень впечатлительны, ранимы, а дело всегда, конечно, в одном. В девочках. Других вариантов и быть не может — чем еще ее Марик не поделился бы с родной матерью? Проблемы с учебой? Ссоры с друзьями? Долги? Глупости, у них всегда, по мнению Варвары, была связь, особые доверительные отношения, а вот что касается девочек, так это да, по этому поводу Марик всегда был скрытен. Подозревать начала не в первый месяц — во второй. И отгоняла от себя кощунственные мысли, как мошкару. Потом понимала все больше и больше. Длинные рукава, капюшон, кожа легкого оттенка мертвечины, дерганость (такая, будто ее Марик ходил босиком по детскому конструктору и через шаг вздрагивал от неожиданной боли), мутный, как чай в невымытой кружке, взгляд. Каждый раз она замечала что-то еще и вместе с сыном опускалась все глубже и глубже, он — физически, она — морально (но и физически тоже, поэтому — и валокордин, и гидазепам, полученный через знакомых, и даже мазь для шеи, потому что защемило, и все, с концами). В какой-то момент она поняла, что вполне устойчиво стоит на дне. Что дальше — только лечь и разбить об это дно бесполезную, дебильную голову. И что некому оттуда ее вытянуть, а самой ей путь наверх не преодолеть.

Короче, она была дурой, которая поняла все не вовремя — когда могла бы уже и не понимать, потому что какая разница-то. Однако дважды в жизни она сделала единственно верный, хоть и тяжелый выбор. Но до этого предстояло еще жить, а пока что сын умирал на ее глазах, и она ничего не могла сделать, хоть и пыталась не единожды. Пыталась, да, но одна она не могла ничего, а помощи ждать было неоткуда.

Действие наркотика пошло на спад, когда начало вечереть. Как просыпаются из-за яркого света, Марк очнулся из-за темноты, сгустившейся на лестничной клетке. Пробираться дознутым по ночным дворам одному не хотелось, так что он спустился на пару ступенек и потряс за плечо Дашу.

Та только помычала сквозь бэдтрипный сон, не отлипая от стены. Прежде чем дернуть за плечо сильнее, Марк отодвинул ее спутанные волосы и посмотрел ей в лицо. Он давно ее любил. Она давно, с начала их знакомства, была телкой Йена. Тот давно, с начала времен, ничем ни с кем не делился. Ни дозой, ни деньгами, ни — тем более — телками. Его щедрость ограничивалась одной предложенной жвачкой, если удавалось у кого-то стащить две.

Даша проснулась и увидела, что Марк на нее пялится.

— A-а? Ты че?

— Да поздно. Поздно уже. Пшли. — Под крышей как-то резко стало холодно, и последние слоги Марк скорее просвистел, чем проговорил.

С каждым разом спускаться было более стремно: темнело все раньше, и маленькие узкие ступеньки на никому не нужную площадку, запрятанную под крышей дома, где уже не было квартир, все раньше становились не только неосязаемы, но и не видны. С другой стороны, все больше становилось плевать. На ступеньки, с которых раз-два — и упал, и нога раздвоилась на обычное ее продолжение и торчащую удивительно белую кость. На жильцов, которые могли их с Дашей, спускающихся, заметить. На жизнь, на себя, на нее.

— Отчим опять вломит, — откашлявшись на улице, сказала Даша и закурила. — Что пришла того.

И папаша. Его папаша.

Нельзя сказать, что он ничего не видел. Все он видел, но не замечал, потому что всегда выполнял приказы неукоснительно, а себе дал приказ забыть о сыне уже давно. А если сына нет, то нет его любого, хоть целого, хоть решета от иголок.

Георгий Георгиевич Буриди хотел сына лет с двадцати. Тогда сослуживец рассказывал, что дома его ждет ребенок — сынок, две маленькие ручки, две маленькие ножки, розовое личико; сослуживец ездил в увал, видел, целовал. И Буриди тоже захотел. Тоже представлял, что дома из армии его ждет жена и маленький сын, смешно перебирающий ручками воздух. Когда он начал, почти сразу после службы, работать в военном институте, его мечта оформилась во вполне конкретный запрос и окрасилась в черный цвет и оттенки хаки. Стали совершенно ясны перспективы и схема работы: сын-военный, сын — продолжатель дела, сын-и-его-путь-по-стопам-отца. Примерно тогда же стали очевидны и желаемые сроки. Ну, как желаемые — желательные. Обязательные. Ему ставили задачи — он выполнял. Он ставил задачи — и не хотел слышать, что что-то идет не так.

К середине первого года работы в ВИПИ — кислогорском Военном институте полевых испытаний — он задумал и быстро начал реализовывать проект. Скорее даже Проект, с заглавной, или даже ПРОЕКТ, или, как сказали бы тридцать лет спустя, THE ПРОЕКТ. Задачи были в целом простые: найти женщину, выдать ее за себя, зачать ребенка, обеспечить успешные роды, воспитать его настоящим мужчиной (вариант, что родится дочь, не рассматривался как совершенно бредовый). Воспитать таким, каким Буриди считал себя.