Чтение онлайн

И нигде ни навоза, ни грязи, такими глубокими стереотипами въевшихся в память любого школьника, кто находил в себе силы не спать на уроках истории. Всё облагорожено, аккуратно, чисто и красиво, кое-где вдоль фасадов жилых домов даже цветы в кадках растут. Это совсем не дремучая дикость!

— Помнится, раньше Эпфир совсем иначе выглядел, — задумчиво протянул Спар, но, заметив восхищённое лицо спутника, не без удовольствия мотнул головой и с улыбкой продолжил: — Всё Путники расстарались, им исполать! Принесли из иных миров и культуру, и обычьи новые, многому научили — не сразу, право, да и не всё нам по душе пришлось, но коль прижилось — знамо, благое это новое. В маленьких городах, право, не так всё, но там и времени меньше, чтобы эдакой красотой заниматься. Там иная прелесть, деревенская.

— Говоришь как Есенин.

— Кто это?

— Да так, — Макс улыбнулся. — Был в моём мире такой поэт.

На круге свернули в центр, проехали вглубь города по широкому проспекту. Юноша вращал головой так, словно она крепилась к плечам за ниточку, настолько ему интересно было рассматривать Эпфир. Да и было на что поглядеть!

Разноцветные вывески частных магазинов с непременно движущимися изображениями и переливающимися надписями — разумеется, зачарованные магией — не оказывали никакого влияния на привыкших к ним горожан, но заезжих деревенщин, странствующих торговцев и всех других, кто оказался в городе случайно или впервые, гипнотизировали и завлекали. Атласные гирлянды, растянутые над улицами, под порывами лёгкого ветерка махали приветственно въезжающим гостям треугольничками флажков. Со всех проулков стекалась к торговому ряду разношёрстная толпа: люди в мантиях и дорожных накидках, грязные и утомлённые долгим маршрутом, с просветлевшими лицами разглядывали витрины; окрестные жители, широкоплечие работяги обоих полов, переглядываясь, тыкали пальцами в выставленные товары, подбирая что подешевле да понужнее; жители города, румяные и сытые, в хорошей, но не шибко вычурной одежде, слонялись стайками от продавца к продавцу, выискивая каждый что-то конкретное и не гнушаясь торговаться. Только знати в её классическом представлении нигде Максим не заметил — лишь однажды навстречу проехала двуколка-кабриолет, запряжённая таким красивым конём, что юноша едва шею не свернул, пока провожал его взглядом. На облучке сидел немолодой возница, а за спиной его, закрывшись от солнца крышей, восседала какая-то дама — рассмотреть лицо с улицы возможным не представлялось, но парень хорошо запомнил лёгкое серое выходное платье и сложенные на коленях белые перчатки.

Тем временем Плушу уже заворачивали на одну из «парковок»: большую площадь, окружённую подъездными дорогами со всех сторон, пространство которой было разделено рядами деревянных ограждений на бесчисленное множество отсеков, закрывающихся воротцами. Спар вогнал телегу на свободное место, спрыгнул с козел и оперативно привязал кобылу за поводья к одной на весь ряд горизонтальной балке. Вырезанные на дереве символы, которых Макс сначала и не заметил, вдруг вспыхнули фиолетовым и призывно заморгали, горя то ярче, то слабее.

— Да сейчас, сейчас, неугомонные, — проворчал кузнец, достал из кармана кошель и опустил в ящик несколько медных монет. Фиолетовый свет сменился голубым и моргать перестал. — Времена идут, сменяются поколения, но что-то в этом мире остаётся вечным — плата за всё, на что падает глаз.

— Знакомая картина, — усмехнулся парень, успевший за всем этим великолепием позабыть и о посте досмотра, и о потенциально запрещённых перевозках, в которые его втянул Каглспар, и о деле, по которому они оба в этот город и приехали. — И много требуют?

— Не шибко. Зато, знамо, через день да каждый день.

Вместе они заперли импровизированное стойло, закинули на плечи каждый свою ношу и, маневрируя между другими владельцами телег, зашагали в сторону пешеходного бульвара. Посреди улицы росли, каждый в своём квадрате земли, тоненькие деревца: по обе стороны от прогуливавшихся по бульвару жителей — всё те же вывески и витрины, уже куда более скромные, выдержанные в одном стиле и сделанные со вкусом. В одной из лавок демонстрировали платья — небольшая группа девиц приблизительно одного возраста стояли в метре от прозрачного стекла и в полголоса обсуждали фасон, довольно при этом скептично. Очевидно, новая коллекция по вкусу им не пришлась. В лавке напротив торговали антиквариатом — и надо сказать, неплохо торговали, потому как владелец своего небольшого дела совмещал в себе не только старьевщика, но и серого хозяина ломбарда. Пожилые и молодые, стремясь приобрести или заложить, поминутно ныряли в полумрак за узкой зарешёченной дверью.

— Мы к Михейру путь держим, — говорил кузнец, рассекая широкой грудью толпу, — Я тебя там оставлю с ним. Думаю, вам станется что обговорить. А сам тем временем отлучусь на час, неоконченное дело тут у меня осталось. Если в установленный срок не явлюсь, выходи от мастера сам, вертай к телеге и жди. Уразумел?

Макс чутко уловил в голосе спутника волнение, похожее, впрочем, больше на раздражение, нежели на испуг. Но уточнять, чему причиной такое изменение в настроении, не рискнул — мало ли, какие могут быть дела у кузнеца в этом городе.

— Понял.

— Сразу говорю: денег в долг на какие-нито глупости не дам, так что про амулеты всяческие и думать забудь. А суму свою сюда давай, я тебе её верну, не боись.

— Как вы жёстко с Путником-то, — внезапно проворчал кто-то за их спинами.

Максим рефлекторно обернулся в поисках источника голоса, хотя ни интонация, ни сам звук ему не понравились (присутствовало нечто нехорошее в созвучии простых на первый взгляд слов) и лицом к лицу столкнулся с древней старушкой. Дряхлая, сухая, загорелая кожа бесчисленными складками висела на костлявых руках, словно не до конца снятый с ноги чулок; пронзительные и совершенно не добрые глаза пристально глядели в его глаза, выискивая что-то, доступное только её пониманию; крошечное тело завёрнуто от шеи до колен в белоснежные воздушные шали, намотанные таким большим количеством слоёв, что даже самый яркий луч не просветил бы и половины; маленькие медные монетки, пришитые к её облачению, переливались на солнце подобно драгоценной рыбьей чешуе и пускали солнечных зайчиков. Белые от старости волосы, длинные, пушистые, как овечья шерсть, торчали во все стороны крупными воздушными перьями, как если бы старуха приручила облако и усадила себе на затылок.

— Молчи, — кратко велел Максу кузнец. Тон его сквозил неприкрытой угрозой. — Ни слова не говори ей и пойдём отсюдова пошустрее.

Что-то в облике старушки необъяснимо напугало юношу, хотя, в общем-то, первое впечатление о ней создалось как о весьма безобидном существе — парень здраво решил прислушаться к словам своего товарища и проигнорировать странную женщину, пусть это и не совсем вежливо. Она чем-то смахивала на привокзальную цыганку, такую же враждебно настроенную и ловко маскирующую свои истинные намерения под заботу и дружелюбие, и мать с младых ногтей заклинала сыновей никогда с ними не связываться. Сделав уже несколько шагов прочь, Макс обернулся на неё ещё раз и заметил, с каким раздражением она раздула висячие ноздри — волна иррационального страха прокатилась по его спине, и он торопливо потопал прочь.

— Это что было? — спросил он у Спара, когда подозрительная переливающаяся бабулька растворилась в толпе за их спинами, будто её никогда и не было.

— Жрица Света, — поморщился кузнец, раздвигая скопления людей своей величественной фигурой подобно волнорезу. — Они тут, что худо, частые гости: уж сколько жалоб написано на них от народа разных городов, да токмо разве запретишь им входить? И как ты верно углядел, не «кто» это был, а «что» — прескверные твари, если увидишь такую вот бабу ещё где-нито, ни за что с ними не говори, не обращайся первый и не отвечай.

— Жуткая какая.

— Это верно, подлеток, жуткая — это ты мягко стелешь. Жрицы людьми управлять любят, в голову им крадутся и мысли путают. Когда по безделице, а когда и по-крупному пакостят — да токмо, видно, боги их и верно живы, потому как до сих пор никто ещё пальцем не пошевелил, дабы их навеки изгнать. Жрицы думают, что токмо они магией править имеют право, а все остальные, видите ли, не достойны, потому как в их богов не веруют, а значит, без благословения колдовством занимаются и ауру мира портят. Ауру мира, ёк-макарёк!

Приятное уху русское ругательство немного привело Макса в чувство — гусиная кожа никак не сходила с его побледневших рук.

— А таких, как ты, они терпеть не могут, Путников-то, — продолжал Спар, хмурясь. — Потому как Путники, по их словам, нарушают завет их богов и промеж миров странствуют, а на это, видите ли, только у богов разрешение имеется. Вернее сказать, у их богов. Словом, не вздумай с ними заговорить. Одно словечко — и они из тебя что угодно сотворят, в кого угодно превратят, а тебе это очень не понравится.