Чтение онлайн

1942

151

ФЕВРАЛЬСКОЕ УТРО

Органные с пуд весом свечи

Иль трубы — кончиками вниз,

Висят сосульки, и на плечи,

Гляди, обрушится карниз.

Они, играя ранним утром,

Горят, как солнца... Блещет таль,

Переливаясь перламутром:

Таков ты в ростепель, февраль!

1943

152

ВИДЕНЬЯ ПРОШЛОГО

В час мертвенный, когда себя тревожишь 6ылью,

И в уши ватою забьется тишина,

И хочется тебе живительного сна,

А тьма запорошит глаза свинцовой пылью, —

Минувшее встает из марева мечты,

Его ты не сжигал: оно само истлело...

Над грудою бумаг твое коснеет тело,

Ты ищешь продлевать видения тщеты,

Видения того, что, воплотясь однажды,

Себя исчерпало, как на рассвете — мгла,

Над чем и плачешь-то без слез, без грез, день каждый,

Жизнь расточительно испепелив до тла.

1947

153

IN MEMORIAM

Юрию Верховскому38

Проникновенным, Юрий, словом

Вспугнул ты беспробудный сон.

И я взволнован, потрясен

В уединении суровом!

Четырехстопных ямбов звон

Опять в душе звучит набатом...

Прими ж послание в ответ

На посвященный мне сонет!

Перед тобой, названным братом,

Стою в сомнении проклятом:

От сердца ль камень отвалю,

Когда язык прилип к гортани?

Иль в детских вымыслах преданий

Свою печаль я потоплю?

Сотру ли ржавчину страданий?

Преданье есть: среди вершин,

Повитых пеленой тумана,

Шотландских гор певец один

Прогуливал свой черный сплин.

Забытый миром, беспрестанно,

Под звуки арфы хоронил

Заглохшее воспоминанье,

Пока не падал он без сил.

На добровольное изгнанье

Себя мудрец мой осудил.

154

О память! Сколько раз ты взоры

Кропила едкою слезой?

Бард с омраченною душой

Тебя, как ящика Пандоры,

Страшился в час тоски глухой.

Себе избрать бы долю зверя!

Забыть событий календарь,

Не знать того, что было встарь,

Жить, истинам людским не веря, —

Того ль хотел природы царь,

И жалкий в горе, и великий?

Он пеньем дивным чаровал

Толпу насупившихся скал

И к тени бедной Эвридики

Тоскующий Орфей взывал.

Лет приснопамятных волненье

Растаяло ль, как дым во мгле?

Или от мира отчужденье

Печатью выжгло на челе?

Но за какое преступленье?

Мир необъятный страшно пуст,

И лишь дубовых сучьев хруст

Напоминал в глуши пустынной

Обрывки фраз, перед кончиной

Слетевших с бледных слабых уст!

Должно же что-нибудь остаться

В увядшей памяти певца!

Изгладились черты лица

И сетованиям святотатца,

Как и проклятьям, нет конца.

Пустынник звал к себе Давида,

Как мира страждущий Саул.

Он в плечи голову втянул,

Грудь жалила иглой обида.

По выступам аскетских скул

155

Впервые слезы побежали,

Когда он вспомнить не сумел,

Как нежные слова звучали,

Как задушевный голос пел!

Впишите за него в скрижали

То, что он сам вписать хотел:

«Забвенье — смертного удел».

Тогда-то он в тисках печали

Повесил арфу на скале.

И поступью неслышной парда

Прошли века, и имя барда

Забыто всеми на земле.

Его же арфа и поныне,

Под грохот бури, на стремнине

В час утра иль на склоне дня,

Все плачет, жалобно стеня,

О чей-то горестной кончине.

И, звук таинственный кляня,

Ездок испуганный, коня

Сильней пришпорив, весь трясется.

Но почему же он застыл

И сердце маятником бьется?

Иль это плещется и льется

Звон вышний серафимских крыл?

1947

156

ЗАМОРЫШ53

Вот муза стала надо мной.

Нет, не Эвтерпа, не Эрато!

И не с цевницею двойной,

Не с лирой, томною когда-то.

О, нет! Заморыш, краше в гроб

Кладут: бедна, проста, несчастна...

Бьет по ночам ее озноб.

Сует перо мне в руку властно.

Я говорю: «Да пожалей,

Намерена ль ты долго хныкать,

Стоять над головой моей

И в сердце вдохновеньем тыкать?»